Книга Любовь по контракту, или Игра ума, страница 2 – Карина Тихонова

Затемнение может быть грубым. Есть целая когорта моих коллег, специализирующихся на представлении криминала. Они не брезгуют прямым давлением на судей: шантаж, подкуп, угроза безопасности для близких и друзей. Они добиваются своей цели почти всегда, но расплачиваются за это, становясь изгоями в профессиональной среде. Их никогда не нанимают крупные бизнесмены для ведения серьезных дел с внушительными гонорарами, их не продвигают по карьерной лестнице и, конечно, они никогда не бывают гостями на наших скромных профессиональных посиделках, будь то день юриста или день рождения начальника коллегии. Что касается меня, то этот способ ведения дел всегда вызывал у меня приступ естественной брезгливости. И совсем не потому, что я так высоко морален. Просто применение грубой силы в деле, требующем воображения, эрудиции и игры ума, говорит о полном отсутствии последнего. Тень, проходящая по книге закона, должна быть неосязаемой и достаточно темной, акак этого добиться – вопрос профессионализма и человеческой этики.

Может быть, я чересчур оптимистичен, но меня в суде любят. Адвокат отечественного разлива – это совсем не говорливый и неразборчивый в средствах герой американских детективов с хорошо подвешенным языком. Умение связно излагать свои мысли, конечно, приветствуется и в нашем судопроизводстве, но это не главное. Главное – знать психологию людей и уметь искать общие интересы и компромиссы на пути к нужному приговору. Вот этим я овладел почти в совершенстве. Поэтому идиотический принцип «на работу – как на праздник» в отношении меня вполне уместен. Но я отвлекся.

Несколько слов о себе, просто для справки, чтоб потом не возвращаться. Зовут меня Никита Сергеевич Старыгин, фамилией, именем и отчеством я обязан отцу, потомственному донскому казаку, приехавшему на обучение в город-герой Москву и застрявшему тут благодаря моей матери. Родителей я помнил очень плохо. Они попали в аварию и погибли, когда мне.было неполных шесть лет, поэтому боль потери меня миновала, как ни цинично это звучит. Воспитала меня сестра отца, тетя Настя, переехавшая после похорон в мою квартиру на Берсеневской набережной. Сейчас я понимаю, что это было большой удачей. Я не попал в детский дом, получил первоклассное образование и научился различать хорошее и плохое в довольно раннем возрасте по принципу черного и белого. Тетя Настя воспринимала мир только в этих двух цветах, а оттенки были уже моим собственным приобретением ближе к нынешнему возрасту, то есть ближе к сорока. Кстати, мне сорок один год.

Соседки по дому были твердо убеждены, что моя тетушка притащилась в Москву с одной-единственной корыстной целью: захапать московскую квартиру. Но я понимал и раньше, и сейчас, что все эти предположения – просто глупости. Тетя Настя не была для этого достаточно хитра. Сейчас я точно знаю, что моя тетка просто принесла себя и свою жизнь в жертву племяннику, оставшемуся сиротой. И не потому, что ждала материальной выгоды и благодарности, а потому, что без громких слов считала это своим прямым долгом. Каковой и исполнила с тщанием и любовью. Сама она так и не вышла замуж, хотя вполне могла это сделать, не родила своих детей, хотя страдала от этого нереализованного женского предназначения, и отдала мне все, что могла отдать: своюлюбовь, свою несокрушимую жизненную стойкость, готовность выслушать и понять и чудесную способность воскресать после неудач. Когда она умерла, а это произошло десять лет назад, я вдруг ощутил, что остался совершенно один, несмотря на то, что тогда еще был женат и имел сына Дениса.