Книга Стремление убивать, страница 13 – Марина Юденич

— Нет. Кто ж его купит теперь? — немедленно отозвался хозяин. А еще кто-то, тоже, очевидно, из числа соседей, добавил из темноты:

— И кто продаст?

— Да-а-а! Вот коллизия, — продолжал первый сосед, которого тема загадочного дома явно увлекала. — Старик корпел над чем-то вроде квантовой физики и наверняка был убежденным материалистом. Кто бы мог подумать, что в его доме будет твориться эдакая чертовщина?

— Да нет там никакой чертовщины! — возразил из полумрака женский голос, полный сарказма и презрения к окружающим, впрочем, возможно, не ко всем окружающим, а к тому, кто говорил теперь о странном доме. С ним дама, судя по всему, знакома была давно.

Он отметил это про себя, профессионально, почти автоматически. «Вполне возможно даже, что они женаты, или были женаты, или их связывали раньше близкие отношения, — подумал он, продолжая случайную мысль, — но теперь она ненавидит его, а вернее,презирает, это точно. Бедняга, если они все-таки женаты, я ему не завидую».

История странного дома еще не заняла его всерьез, он расслабился в уютном полумраке, развлекался, набрасывая психологические портреты людей, которых не мог разглядеть, и подумывал о том, как бы незаметно ретироваться.

Время было позднее, предстояло еще возвращаться в город.

Под утро ему снова снился кошмар.

Мучительная погоня за Ириной, постоянно ускользающей именно в ту минуту, когда он почти настигал ее и оставалось только протянуть руку, чтобы коснуться рыжей шевелюры, привела в какой-то пустой полуразрушенный дом посреди пустыря, такого мрачного и грязного, что его вполне можно было принять за свалку. Вполне возможно, что это и была свалка.

И дом был под стать ей.

Убогий, с пустыми оконными глазницами, облупившейся штукатуркой, из-под которой проглядывали куски кирпичной кладки, похожие на огромные язвы, покрытые кровавой коростой.

Дом дышал запустением и гнилой могильной сыростью.

Сердце испуганно сжалось, а сознание отчаянно завопило, предупреждая о страшной опасности, которую чуяло на расстоянии, как умный пес. Но он превозмог страх и шагнул в черный провал единственного подъезда, двери которого были сорваны с петель, отчего дверной проем казался беззубым ртом, безобразно разинутым на изъеденном язвами лице.

Что-то жуткое шевелилось в зловонном сумраке подъезда…

Но удушливые объятия кошмара внезапно ослабли, откуда-то издалека, из реального мира в зловещую тишину заброшенного дома ворвались голоса. Шум становился все громче, и, еще не стряхнув с себя окончательно липкие клочья ужаса, Вадим медленно открыл глаза.

Окружающая действительность проступила нечетко, словно он взглянул на нее через окуляры бинокля, забыв при этом навести резкость. Когда же, не без труда моргнув несколько раз тяжелыми веками, он наконец смог различить открывшуюся взору картинку, то первым делом увидел себя. Зрелище было столь неожиданным, что Вадиму сначала показалось: ночной кошмар, переместившись с грязного пустыря, продолжается.

Он еще несколько раз моргнул, пытаясь отогнать видение, но оно не исчезало.

Теперь он видел себя еще более отчетливо. Двойник был бодр, подтянут и энергично говорил что-то, изредка сопровождая речь коротким, резким взмахом руки, словно разрубая ребром ладони воздух.

Жест прилепился с незапамятных времен, и когда мастера пиара начали работать над его имиджем, это импульсивное движение им активно не понравилось. Вадима долго и безуспешно пытались отучить от привычного жеста, а потом чью-то умную голову вдруг осенила идея прямо противоположная. Оказалось,что энергичный взмах руки, напротив, очень даже уместен и придаст облику героя элемент решительности и бескомпромиссности. Жест оставили в покое и стали даже всячески подчеркивать, теперь уже требуя от Вадима «рубить» воздух при каждом удобном случае. Как водится, с этой минуты делать это ему категорически расхотелось, и почти что рефлекторное движение стало даваться с трудом, как и многое другое, чего настойчиво добивались имиджмейкеры.