Книга Стремление убивать, страница 40 – Марина Юденич

— И ты никому не рассказывала об этом?

— Почему же не рассказывала? Сразу же рассказала маме и бабушке, а на следующий день — отцу Николаю.

— И что же отец Николай?

— Велел поставить свечку за упокой и молиться о грешной душе. И сам вроде бы служил какую-то службу.

— По самоубийце?

— Я не знаю точно. Но ведь отец Николай никогда не был жестким догматиком.

— Это верно. Широкой души был батюшка и с пониманием.

— Погодите, не о том сейчас речь. Значит, ты говоришь, Вера, это было летом? А какого, собственно, года?

— Семьдесят девятого, наверное…

— А Лена повесилась в семьдесят восьмом?

— Вроде бы… Да зачем тебе это?

— Просто хочу восстановить хронологию событий.

— По части хронологии в теме — Олег. Он в отличие от всех нас нигде не странствовал, с родней не ссорился и живет здесь почти безвылазно. Так ведь, Олеж?

— Вроде так. А что касается хронологии этой истории, так это смотря с чего начинать.

— Ну хотя бы с отъезда Роберта Кстати, ты его помнишь?

— Смутно. Он ведь на даче мало жил, так, наезжал иногда на выходные, но с нами почти не общался: на площадку не выходил…

И вообще…

Мне всегда казалось, что он старше нас, хотя на самом деле, как я теперь понимаю, наш ровесник. Просто, видимо, вел себя как старший — в этом все дело. А раз ровесник, значит, школу окончил в 1976-м и сразу же уехал. В семье тогда уже было неладно. Рассказывали, тетя Лена среди ночи выбегала на трассу, ловила первую попавшуюсямашину и мчалась в Москву отлавливать своего благоверного. При этом была как бы не совсем в себе. Выбегала чуть ли не в ночной сорочке.

— А отчего это вдруг, не рассказывали?

— Вроде звонил ей кто-то из города и сообщал, что муж развлекается с очередной пассией… Она и вскидывалась.

— Да, я тоже слышала про эти звонки. Мама говорила, что кто-то планомерно изводил ее звонками и чуть ли не из-за них она теряла рассудок. А он… муж ее, действительно изменял ей на городской квартире, причем с ее же подругами. Находил в этом особый шарм…

— Понятно. Он ведь из «кухаркиных детей» в люди выбился, ему, надо полагать, доставляло особое удовольствие светских дам лбами сталкивать.

— Так я продолжаю. Значит, в семьдесят шестом Роберт уехал. И с той поры о нем ни слуху ни духу. Так?

— Не совсем.

— Что, Вера, он тебе тоже являлся?.. Не сердись… вырвалось. Просто уж очень ты у нас оказалась осведомленная, прямо кладезь какой-то. Ну, прости дурака. Так что значит «не совсем»?

— Не совсем — значит, что он сначала писал.

— Кому?

— Матери с бабушкой и… мне.

Стояла уже глубокая ночь, и она чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой.

Увлеченные страшными воспоминаниями люди, казалось, напрочь позабыли о том, что территория дома все же принадлежит им, а посему, следуя давней традиции рода человеческого, не стоило бы допускать ночную мглу и пронизывающую туманную сырость в его пределы.

Но широко распахнутыми оставались большие окна, хотя струящаяся в них прохлада заставляла обитателей дома зябко ежиться в объятиях уютных кресел и диванов.

И огонь умер в камине.

Даже малой искры, способной возродить некогда буйное пламя, не осталось в обугленных недрах.

Непривычно ласковое московское лето закончилось рано.

Природа, очевидно, придерживалась того расхожего мнения, что хорошего всегда полагается понемножку, и уже в конце августа зарядили серые беспросветные дожди, ввергающие особо чувствительные души в жестокие сезонные депрессии.