Книга Стремление убивать, страница 89 – Марина Юденич

— Согласны! — резюмировал четвертый, тот, кто первым выразил согласие. Но теперь молчание прочих было тому явным подтверждением.

— Тогда располагайтесь поудобнее, ибо я буду говорить довольно долго, чтобы полностью донести до вас суть методики, которую нам предстоит опробовать.

В этот момент, моргнув несколько раз, затрепетал, затухая, электрический свет, и без того достаточно сдержанный. Старинная люстра пропускала его через свои бронзовые узоры и потоки туманного хрусталя, словно через призму времени, отчего свет казался тоже каким-то старым, струящимся из глубины веков, и немного тусклым, будто запорошен был их пылью.

Теперь же и вовсе стал он неровным и зыбким, как пламя свечей, которые каким-то таинственным образом сменили электрические лампочки, глубоко упрятанные в литых плафонах.

— О Господи! Что это? — Блондинка реагировала быстрее всех.

— Ничего страшного, — отозвался из своего кресла Хозяин, — всего лишь перепады напряжения. Здесь это случается. Зажжем свечи, так будет еще интереснее. Борис! — громко позвал он, из чего следовало, что комната Бориса находилась достаточно далеко от гостиной. Но дверь отворилась практически немедленно, и Борис возник на пороге, бережно неся перед собой тяжелый серебряный подсвечник со множеством рожков, в которых трепетали крохотные огоньки.

Он и теперь двигался бесшумно, словно не касаясь земли, и оттого казалось, что огненный букет плывет в полумраке по собственной воле и разумению, медленно, задумчиво, словно выбирая, где бы ему расположиться.

Вот уже который день она жила в окружении холода, мрака и потоков серой воды, которая все падала и падала с унылых небес, заливая пространство вокруг.

Тоска, вечная спутница и единственная подруга на протяжении уже стольких лет, что казалось, они неразлучны с рождения, в эти дни совершенно отбилась от рук и потеряла всякий стыд. Она вдруг стала буйной, неистовой и кусала Душу, как взбесившийся узник в бессильной ярости грызет прутья тюремной решетки. Но в отличие от бесчувственных прутьев плоть Души была жива, острые зубы рвали ее в клочья, причиняя адскую боль. К тому же ярость тоски была непонятна и даже возмутительна: Душа никогда не была ей тюремщиком и не удерживала подле себя, хотя готова была признать, что привыкла к ее постоянному присутствию и даже смирилась с ним. Так калека свыкается с тем, что злые люди отняли у него ногу или руку, постепенно научается жить без них и по прошествии некоторого времени даже перестает чувствовать неудобство своего увечья. Однако никто не возьмет на себя смелость утверждать, что фантомные боли доставляют ему радость и, предложи вдруг милостивый Создатель возвратить утраченное, он не согласится немедленно, со слезами умиления и благодарности.

Душа страдала и… терпела. А что еще оставалось ей в нынешнем положении?

И только беззвездными ночами, когда строгий надзиратель ее — Голос — спал или отлучался куда-то по своим неотложным, таинственным делам, тихо тоскливо выла, трусливо озираясь вокруг и прислушиваясь, дабы не пропустить появление Голоса. Выть он категорически запрещал и бранился, если заставал ее за этим занятием.

Голос оказался подле нее недавно, и, услышав его впервые, в полном безмолвии мира, уже очень давно приютившего их с неразлучной тоской, Душа страшно перепугалась. И немедленно забилась в самый темный угол своей обители, закутавшись в темный муар сумеречных теней, вдобавок припорошив голову густой пылью, которая, на удачу, в том углу обнаружилась.