Книга Ситцев капкан, страница 132 – Алексей Небоходов

Сжав его руку на прощание – быстро, словно опасаясь, что промедление заставит передумать, она шагнула за порог и, не оглядываясь, направилась к машине. Движение оставалось прямым и уверенным, но теперь в нём появилось нечто иное – почти женственное, почти забытое.

Он стоял, пока не услышал, как захлопнулась дверь машины. Лишь тогда лицо изменилось: все тёплые оттенки мгновенно исчезли, осталась только чёткая линия челюсти и тот самый прищур, который в Москве называли «улыбкой волка». Выдохнув, он заметил, что руки всё это время дрожали.

Достав телефон, быстро набрал сообщение Вере: «Всё идёт по плану. Она почти готова». Затем аппарат вернулся в карман, взгляд скользнул в ночь, и он пошёл по пустой улице – с таким видом, будто впереди его ждал не дом, а новый раунд игры, где ставки возросли и останавливаться уже нельзя.

Тень его тянулась по асфальту, не похожая ни на одну из тех, что бродили здесь днём. Теперь он был настоящим участником, а не просто наблюдателем. И это ему нравилось больше всего.

Кафе, где они встречались с Верой, стояло на окраине, в том месте, где улицы Ситцева переставали быть пешеходными и превращались в серые рукава, уходящие к промзонам и вечной возне грузчиков. У входа тускло мигала вывеска «Панорама», но снаружи не было видно ни одной панорамы, кроме пустого двора и ржавой вывески продуктового. Внутри пахло затхлымкофе и вчерашней рыбой; официантка листала глянцевый журнал за барной стойкой, изредка поглядывая на единственного клиента у окна – того самого спящего пьяницу, который проводил здесь все вечера подряд.

Вера выбрала столик в самом дальнем углу, чтобы никто не мог слышать их разговор. Она пришла заранее и, пока ждала Григория, делала вид, что записывает что-то в телефон. На самом деле она просто считала минуты – не потому, что опаздывать плохо, а потому что знала: если он задержится хоть на пять минут, можно отменять встречу. Но Григорий появился ровно в назначенное время.

Он был спокоен, почти невозмутим: руки в карманах, плечи расправлены, глаза – живые, но без намёка на эмоцию. Сел, не снимая куртки, только поправил рукав, чтобы удобно было держать чашку.

– Ну? – первой заговорила Вера, и по тону сразу стало ясно: ждать прелюдий она не намерена.

– Всё как ты и говорила, – сказал он. – Она не выдержала и всё выложила. Даже больше, чем я ожидал.

– Подробности? – спросила Вера, чуть подвинув чашку ближе к нему.

Он начал с самого важного, как будто не пересказывал подробности чужой исповеди, а делал краткую выписку из истории болезни пациента, который до сих пор не подозревает, что диагноз давно поставлен. Весь диалог с Еленой Григорий распределил по невидимым полочкам: вот симптомы, вот триггеры, вот обострения, а вот длинная череда внутрисемейных рецидивов. Привычка анализировать чужую боль давалась ему если не с рождения, то со школьной скамьи – и сейчас он делал это с неприятной лёгкостью.

Он пересказал Вере, как Елена, застигнутая врасплох в лишённом свидетелей помещении, вдруг оказалась не директором салона, а просто женщиной, которая боится не успеть, не дотянуть, не устоять. Как будто все эти годы броня, выстроенная из чужих ожиданий, вдруг дала трещину, и наружу вышло нечто тонкое, очень живое и, если быть честным, весьма очеловеченное. Елена говорила, что не любит проигрывать, но каждое утро она встаёт с мыслью, что где-то уже проиграла, просто ещё не знает, кому и во что. Она ненавидит подводить других, особенно дочерей, но из-за этого сама живёт в положении вечной задолженности, где все слова – это только проценты по долгу.