Книга Ситцев капкан, страница 205 – Алексей Небоходов

– Лиза! – теперь уже громко крикнула Елена.

Дверь распахнулась так, что полотно дрогнуло; мать ворвалась внутрь, как командир, заранее знавший исход сражения. Она метнулась к дочери, не глядя на лужицу крови на паркете, сжала плечи так сильно, что у Лизы хрустнули лопатки.

– Почему? – закричала она, и в этом «почему» было всё: отчаяние, злость и давняя обида, которую Елена носила с рождения дочери.

Лиза уронила лезвие. Мать схватила его первым движением, потом резко, без перехода, прижала ладонь к порезу, зажимая рану. У неё не было времени на нежность: её жесты напоминали действия врача, а не матери. Лиза не сопротивлялась, только смотрела в потолок, вспоминая, какими раньше были люстры, и были ли они такими же тусклыми, или это лишь кажется.

– Почему, Лиза, почему?! – повторяла Елена, заламывая ей руки, будто боялась, что та сейчас снова наделает бед.

В этот момент, на полу – среди клочков бумаги и крови – Лиза почувствовала, что снова ничей ребёнок: не дочь, не младшая, не героиня ни одной из фотографий. Просто человек, которому нечего больше сказать этому миру.

Она посмотрела на мать и, не чувствуя губ, тихо прошептала:

– Он показал мне, кто я на самом деле.

– Кто?! – взвизгнула Елена, и в вопросе не было интереса – только ужас перед тем, что ребёнок может оказаться отдельным существом.

Лиза не ответила. Впервые за много лет она позволила себе просто быть. Не плакала, не сопротивлялась, не объясняла. Смотрела в лицо матери, а потом – на старый портрет на стене, где ещё могла притворяться счастливой.

За окномметель только крепла, и казалось, что дом плачет за них обеих.

Мать прижала её к себе, уткнулась носом в макушку, как когда-то в детстве, и впервые за всё время Лиза почувствовала, что в этой борьбе хотя бы кто-то из них ещё жив.

Мир за окном не изменился: он по-прежнему гудел машинами, трезвонили телефоны и ежедневно предлагались новые роли.

Но в этот вечер Лиза стала самой собой, пусть даже только на секунду.

И этого было достаточно.

Утро в комнате Софьи начиналось как в каталоге элитной недвижимости: узкий зимний свет геометрически точно просачивался сквозь идеально выглаженные шторы, не оставляя ни единой пылинки в воздухе.

В зеркале отражалась девушка в безупречно отутюженном шёлковом халате цвета холодной сирени.

Если бы кто-то снимал документальный фильм о Ситцевской аристократии, он непременно выбрал бы эту спальню: на туалетном столике в строгом порядке стояли кисти для макияжа, выстроенные по размеру, пробники Chanel в нетронутых упаковках, аккуратно разложенные украшения в специальных органайзерах – ни одного предмета вне своего места.

Но сегодня вся эта картинка выглядела как пустой сценический макет: главная актриса стояла у окна, запуская пальцы в спутанные волосы и смахивая размазанный макияж так, будто хотела раз и навсегда стереть с себя вчерашнюю жизнь.

Последние дни превратились для неё в серию катастроф, и если вначале было желание бороться, то теперь не осталось ни одного моста даже к собственной гордости.

Софья нервно металась по комнате: обувь на шпильке осталась возле двери, вместо неё на ногах – тёплые носки с дыркой на большом пальце, которую лень было зашить.

Весь её образ напоминал витрину бутика, куда на ночь забрался ворон: всё в блеске, но атмосфера – кладбищенская.