Книга Ситцев капкан, страница 207 – Алексей Небоходов

Теперь же всё стало до тошноты бессмысленным.

Таблетки наконец вошли в полную силу: голова будто поплыла, а всё остальное – ушло в молчание.

Софья в последний раз посмотрела на себя в зеркало, не узнала отражения и зарылась лицом в подушку.

Хотелось только одного – чтобы никто не тревожил, чтобы хоть один день можно было проспать, не вспоминая о том, как легко чужие люди могут уничтожить даже самый крепкий фасад.

В голове звучал только один вопрос, который она так и не сумела сформулировать ни матери, ни себе:

«Что делать, если больше некуда бежать?»

И не было ни одного ответа.

Через час после того, как дом Петровых погрузился в абсолютную тишину, к воротам особняка подъехали две машины скорой помощи.

Бригады, которые даже в этом престижном районе знали адрес наизусть, подъезжали максимально тихо – как будто боялись разбудить кого-то важного наверху.

Сначала никто из соседей не поверил, что эта процессия остановится именно у ворот истончившейся династии.

Но когда санитары, ловко, слаженно работая, развернули носилки прямо посреди чёрного входа, даже самые заядлые сплетницы прикусили языки.

Лизу вынесли первой: она выглядела совсем не как трагическая девица из романов, а как испорченная кукла, которую забыли починить.

Врач держал её запястье на весу, проверяя пульс, а медсестра всё время смахивала кровь с ладони мокрым ватным тампоном.

Лицо Лизы оставалось мертвенно-белым, но на губах, вопреки всему, застыла кривая полуулыбка – как будто и в этот момент она упрямо пыталась разыграть последнюю роль в собственной жизни.

Софью вынесли вторую, и на секунду могло показаться, что несут дорогую игрушку в коробке из-под новой коллекции Dior: тело аккуратно уложено, руки скрещены на груди, волосы на удивление причёсаны, будто мать всё ещё пыталась спасти фасад. Но лицо у Софьи былочужое, перекошенное, с пятнами слёз и пота, а под нижним веком запеклась неразбавленная тушь. Она не шевелилась и, казалось, не видела ничего вокруг, хотя ресницы изредка вздрагивали, выдавая внутреннюю борьбу.

Пока санитары загружали носилки в машины, Елена стояла на ступенях парадного входа, держась одной рукой за перила, а второй прикрывая рот. Она так и не позволила себе расплакаться – ни при одной из дочерей, ни при соседях, которые уже высовывали носы из окон, ни при медработниках, что с сочувствием, но без особого удивления наблюдали за происходящим. Только когда вторая дверь реанимобиля захлопнулась, и сирена коротко взвизгнула, Елена резко повернулась и вошла в дом, оставив за спиной мокрые следы на каменных плитах.

Снаружи осталась только Маргарита – она стояла возле фонтана и судорожно курила одну сигарету за другой, стряхивая пепел в воду, словно пытаясь затопить собственную ярость. Она не смотрела ни на машины, ни на окна, где уже собирались зеваки, а только в одну точку впереди, в промежутке между ночью и утром, где над ледяной водой фонтана парил туман. В её голове, как в промокшей записной книжке, смешались планы, инструкции и проклятья – всё, что только может родиться в старшей сестре, видевшей, как собственная семья разлетается на куски под огни скорой.

Когда реанимобили тронулись с места, сирены всё ещё молчали: так принято в городе, где репутация важнее даже скорой смерти. Медики обменялись короткими взглядами и перешёптывались: «клёвый дом, жаль людей», но ни один из них не удивился фамилии в карточке. Соседи же шептались своё: «Петровы – всегда крайние, даже когда речь шла о покушении на самоубийство».