Книга Ситцев капкан, страница 80 – Алексей Небоходов

Вера не искала нежности, и он не давал её – не из-за равнодушия, а потому что оба испытали в прошлом слишком много напускного тепла, чтобы по-настоящему в нём нуждаться. Их поколения с головой окунулисьв океан культурных клише: сладкие сериалы с их фальшивыми объятиями, популярная психология, обещающая исцеление через откровенность и мягкость, даже случайные свидания, где нежность означала всего лишь попытку заткнуть неловкую паузу. Но у этих двоих язык жестов давно уже сменился: место осторожности заняли прямота и почти отчаянное желание быть узнанными – целиком, без фильтров и пробелов.

Гриша чувствовал, как её ногти впиваются в кожу – не как наказание, а как подтверждение: я здесь, это происходит, мы живые. В каждом движении Веры ощущалась ярость человека, которого долго держали в клетке, а потом вдруг выпустили на волю. Она вцеплялась в его плечи, будто пыталась удержать корабль на волне перед крушением, а потом – внезапно, в один миг – руки обмякли, пальцы скользнули по лопаткам, и всё тело стало мягким и тяжёлым, как мокрое полотенце, только что выжатое до предела.

Он почувствовал этот переломный момент: ни стонов, ни эффектных всхлипов. Просто пауза, в которой случилось главное – она позволила себе слабость, и не постеснялась этого ни секунды. Не женщина с рекламного плаката, не коллекция чужих ролей, а Вера – настоящая, с её старым страхом остаться незамеченной, с её острым, почти мальчишеским голодом к ощущению, что её не только принимают, но и реально хотят.

В этот момент Гриша даже замедлил темп, будто давал ей время освоиться в новом состоянии: без контроля, без нужды играть «правильную» страсть или бороться за инициативу. Он бы мог и дальше прессовать её, но вдруг понял, что победа уже не в этом – а в том, чтобы стать для неё зеркалом: не судить, не исправлять, а просто позволить быть любой, вплоть до полной потери лица.

Вера, кажется, почувствовала ту же перемену. Она сперва чуть выгнулась, всем телом ловя его ритм, а потом просто расслабилась, и даже лицо стало спокойным: ни боли, ни стыда – только усталый, но искренний восторг от того, что всё случилось без фальши. Именно эта усталость и была для неё главной наградой. Она никогда не признавалась в этом даже самой себе, но Гриша догадался: иногда мечтаешь не о наслаждении, а о том, чтобы тебя наконец отпустили – и чтобы потом не нужно было объяснять, почему именно так.

Когда всё закончилось, они долго лежали молча: Гриша смотрел в потолок, а Вера – на него, не отрываясь, будто считала количествоего вдохов и выдохов.

– Слушай, – сказала Вера, – тебе правда наплевать на всех этих женщин: на Софью, Лизу, даже на Елену?

Ответа не последовало.

– Я бы хотела быть хоть чуть-чуть похожей на тебя, – продолжила Вера. – Просто делать, что нужно, и не оглядываться.

– Уже такая, – сказал Григорий.

– Врут, что ты не умеешь любить, – сказала Вера. – Просто другие критерии.

Григорий улыбнулся – по-настоящему. Вера заметила и прижалась к нему, как к подушке, которую не отдают ни за что.

– Хочешь, чтобы защищал? – спросил Григорий.

– Нет, – сказала Вера. – Хочу, чтобы не жалел.

– Тогда получится, – сказал Григорий.

Полежав ещё немного, Григорий встал и подошёл к окну. Снизу тянуло гулом: закрывали ночную шаурму, ругались на собаку; кто-то поблизости, возможно, тоже строил планы, как выжить в этом городе.