Книга Ситцев капкан, страница 78 – Алексей Небоходов

Вера закурила; дым пополз по комнате, прикрывая неловкость последнего вопроса:

– Уверен, что пойдёшь до конца? Это не шутка: сорвётся – дороги в город небудет.

– Возвращаться не собираюсь, – сказал Григорий.

– А если получится?

– Уеду с теми, кто нужен.

Вера задержала взгляд, будто пыталась выудить хоть какую-то эмоцию:

– Полина в курсе?

– Нет, – честно сказал Григорий. – Когда всё закончится, выживет. Это главное.

Вера кивнула, медленно выдохнула:

– Иногда думаю: будь мы честнее с собой – и город стал бы другим. Потом понимаю: порода не та.

– Это везде так, – сказал Григорий.

Обсудили детали: когда стартовать, кого брать в союзники, где организовать точку входа. Всё – как в шахматной партии: ни лишних фигур, ни спонтанных ходов. Каждый шаг просчитан, на каждый «если» – ответ.

Когда бутылка уполовинилась, Вера сказала:

– Пойдём в постель?

Ответа не последовало, но Григорий пошёл за ней.

Она была иной в кровати, чем на кухне: та же уверенность, но теперь – без фильтров и масок. Вера сама сняла с себя майку, бросила на пол, потом взялась за его пуговицы, расстёгивая медленно, с мелкими остановками, будто проверяла его реакцию на каждый жест.

Гришины движения в первые секунды были не столько порывом страсти, сколько демонстрацией абсолютного контроля: он почти не смотрел на Веру, будто знал, что взгляд – лишний, когда всё тело говорит сразу обо всём. Зажав её запястья одной ладонью, он прижал их к подушке, а второй зафиксировал её бедро, не позволяя качнуться ни вправо, ни влево. Вера захохотала сквозь удивление, от неожиданности чуть не прыснула чаем, но Гриша тут же закрыл ей рот ладонью, не давая ни слова, ни звука. Горячее дыхание встретилось с его кожей, пальцы хрустнули у неё во рту, но она не попыталась вырваться или укусить, только глубже втянула воздух и подалась навстречу, как кошка, которую крепко держат за шкирку, и которая в этот момент впервые чувствует себя по-настоящему живой.

Он прижал её всем телом, будто хотел растворить в себе; каждое движение было выверенным, отточенным, словно он давно просчитал этот момент и знал, где у неё самые чувствительные точки, какие мышцы дернутся от легкого нажатия, а какие расслабятся, если не отпускать слишком долго. Она попыталась было приподнять голову, но встретила в его взгляде не жесткую агрессию, а странную смесь заботливой строгости и хищной игры. На секунду ей показалось, что он улыбается – и в этой улыбке читалось не

похоть, а удовлетворение от того, чтовсё идёт по плану, и никакой неожиданности для него здесь нет.

Постельный матрас прогнулся под ними так, что пружины жалобно скрипнули, но он использовал этот звук как команду: на пике скрипа резко переместил её ниже, и она, потеряв опору, уткнулась лицом в одеяло. Ладонь с её рта скользнула на шею, погладила ключицу, потом вернулась обратно, но уже без прежней настойчивости – теперь он просто наблюдал, как меняется её дыхание, как на щеках проступает горячий румянец, как сквозь спутанные пряди проступает та самая улыбка, которой она обычно встречает неожиданных гостей на пороге своей квартиры.

Гриша действовал не как герой любовных романов, а как хирург или, может быть, дирижёр: точно зная, когда следует усилить напор, а когда дать свободу, чтобы партнёр почувствовал иллюзию самостоятельности. Прижал её запястья к изголовью, наклонился так, что волосы щекотали ей ухо, и прошептал что-то короткое, почти служебное, но от этого только больше заводящее. Потом отпустил руки Веры, и она тут же обвила его спину, цепляясь ногами, как опытный акробат, игнорируя боль от неожиданно врезавшейся в щиколотку пружины.