Книга Ситцев капкан, страница 93 – Алексей Небоходов

– Вам когда-нибудь казалось, что настоящая жизнь всегда где-то рядом, но не у тебя? – спросил он после долгой паузы.

– Я привыкла думать, что настоящая жизнь – это то, что происходит, когда подписываешь бумаги, – ответила она. – Всё остальное – антракт.

– Значит, вы не романтик?

– Я прагматик, – сказала Светлана чуть мягче. – Но иногда, когда закрываю дело, позволяю себе один вечер сыграть в чужую игру. Сегодня – такой случай.

Григорий задумался. Он смотрел на воду, где отражались неоновые пятна из окон на другом берегу. Казалось, скажет что-то важное, но спросил:

– Вы когда-нибудь были счастливы?

Светлана не ожидала вопроса. Она замедлила шаг, прошла пару метров молча и, только найдя слова, кивнула:

– Была. Несколько раз. Первый – когда поступила на следственный факультет. Последний – когда вы сегодня зашли в мой кабинет. Я подняла глаза от бумаг и сразу поняла: это не будет обычным допросом.

Он засмеялся негромко, с облегчением.

– А вы умеете разоружать.

– Это тоже профессия.

Они шли по набережной, где пахло рекой, гнилой листвой и чем-то химическим, привезённым поездами из областного центра. Чуть дальше они пересекли бывший парк, где лавки расставили так, чтобы даже ночью никто не задерживался дольше положенного.

– Здесь вы выросли? – спросила Светлана.

– Нет, – сказал он, – приехал позже, когда понял, что в большом городе мне делать нечего. Слишком шумно, слишком быстро. А тут можно видеть, как жизнь рушится неспешно, с удовольствием.

– По-вашему, в Москве нет удовольствия?

– В Москве оно дорого стоит, – усмехнулся он. – Здесь любое удовольствие можно купить за пару хороших слов.

Они прошли пару кварталов в молчании, встречая таких же, как они: людей, которые гуляли не ради движения, а ради самого процесса.

Григорий шёл рядом со Светланой и, как всегда, был внимателен к мелочам: замечал, как она морщила нос, когда холод поддувал с реки; как брала его под локоть в местах, где асфальт предательски крошился; как жесты становились увереннее, а походка – резче, едва они миновали оживлённые кварталы и оказалисьв менее людной части города. Он видел, как она, будто нехотя, всё же позволяла себе улыбку каждый раз, когда в витрине отражались их силуэты – оба по-студенчески нескладные, но упрямо идущие навстречу, даже если между ними лежала целая эпоха.

Для Григория такие детали были источником почти физического удовольствия, словно он складывал их в мысленную коробку, чтобы потом, в одиночестве, разбирать по одной и понять: что делало каждое движение запоминающимся? Почему он помнил, как она поправляет за ухо выбившуюся прядь? Почему не отпускало чувство, что все эти жесты – сигналы, которые надо однажды расшифровать, чтобы получить доступ к чему-то важному, быть может, к самой её сути?

Он ловил каждую фразу, даже сказанную невпопад, и не пропускал ни одного взгляда – особенно мимолётного, как будто не для него. Он чувствовал: её молчание – тоже часть игры, иногда – главная. Порой казалось, что он ведёт дневник не только своих, но и её реакций, и однажды это поможет сложить из осколков её настоящую историю. Или хотя бы понять, насколько ему самому хочется быть в этой истории героем.

Всё, что она делала, обретало для него дополнительный смысл: как касалась пальцем лацкана его пальто, будто невзначай; как задерживала дыхание, проходя мимо библиотечного окна с ярким светом; как слегка отстранялась, если рядом шёл кто-то знакомый, и тут же возвращалась, стоило им остаться вдвоём в темноте. Он знал: обычный наблюдатель этого не заметил бы, а для него это было не менее важно, чем описания погоды в романах Достоевского – без них атмосфера не складывалась, а сюжет терял глубину.