Книга Цепная реакция, страница 37 – Дмитрий Поляков-Катин

Неподалеку от церкви, в итальянском баре, стояла пара бильярдных столов, на которых по вечерам раскатывали карам- боль. Чтобы выплачивать довольно большой налог на игорное заведение, владельцы бара поощряли высокие ставки и не препятствовали ссорам и даже мордобою, лишь бы не отпугнуть постоянных игроков. Здесь частенько бывал Чуешев — главным образом затем, чтобы, отыгравшись, заглянуть потом в «Подвал Кухелиннера» на стаканчик вина. Кое с кем среди завсегдатаев он нашел общий язык и общался с ними не как Макс Эккер, сотрудник посреднической фирмы по сбыту угольных брикетов для растопки печей, а как представитель некоего заграничного центра, координирующего взаимодействие между членами анти-гитлеровской коалиции; кое с кем намеревался установить контакт. В основном это были влиятельные в эмигрантской среде, к тому же имеющие вес в местном обществе люди, избалованные вниманием секретных служб.

Накануне Рождества через своего связного Викто́ра Рота Чуешев «тряхнул» мадам Лазареву, о которой вспомнили в Москве в связи с ее неуёмной активностью в среде ученых, близких к европейским политическим кругам. Он угощал коньяком одноглазого гренадерского поручика и краем глаза наблюдал, как Виктор подошел к мадам, представился и сел рядом. Сверкая стеклянным глазом, гренадер поучительно хрипел: «Если вы думаете, что после всего случившегося ваши мозги остались у вас в голове, вы сильно заблуждаетесь. Презрение к деньгам, яхонтовый вы мой, очень быстро проходит при их отсутствии». Чуешев видел, как млевшая перед молодым парнем вдова Лазарева слушала, что говорил Виктор, кокетливо склонив голову набок. Вот Виктор перегнулся в кресле и что-то шепнул ей на ухо. Мадам вспыхнула и беспомощно оглянулась. Он мягко положил ладонь поверх ее руки. Ее долго трясло от нервного возбуждения, потомона успокоилась и спросила, сколько ей заплатят.

Откровенно говоря, «Подвал Кухелиннера» Чуешев посещал не только лишь затем, чтобы послушать эмигрантское нытье и разглагольствования о судьбах мира. Здесь он мог свободно встречаться с девушкой. Звали девушку на французский манер — Элен, хотя по документам и в домашней обстановке она была Елена — Елена Звягинцева, княжна из старого дворянского рода. Девушка прекрасно играла на фортепьяно, да и во всем ее облике присутствовало что-то музыкальное: в мягком, мелодичном голосе, в неуверенно легкой, как будто парящей походке, в плавном движении рук, головы, плеч, в гибких изгибах фигуры, напоминающих гитару. Обычно она сопровождала свою старую тетю, страдающую артрозом, когда та после службы желала заглянуть в «Подвал», чтобы выпить чашку горячего шоколада.

— Лену́ша, голубушка, уйми, прошу тебя, этого Шаляпина в красной рубахе, — вальяжным басом просила тетя, неодобрительно глядя на Яшу. — От его кабацких экспромтов у меня мигрень.

Элен шла к стоявшему с краю сцены фортепьяно — Яша покорно умолкал — и играла что-нибудь из Скрябина, которого тетя очень любила.

Работала Елена помощницей управляющего цюрихского филиала небольшого Банка торговых коммуникаций, частично принадлежавшего кантону Базель и являвшегося, по сути, операционным офисом некой более крупной структуры. От своего приятеля Феликса Цауэра Хартман узнал, что структурой этой был известный своими связями с Германией Банк международных расчетов, в котором Цауэр служил. Москве это показалось интересным, и Чуешеву, крутившемуся в среде эмигрантов, было поручено найти к Звягинцевой подход.