Книга Эпицентр, страница 128 – Дмитрий Поляков-Катин

Вполуха слушая беспорядочную болтовню Куша-кова-Листовского, Чуешев напряженно размышлял о том, что тот ему сказал. Баварец, Баварец. Что за чертовщина? Баварец — это оперативный псевдоним Франса Хартмана, который, как следовало из донесений, в прошлом году погиб в перестрелке возле отеля «Адлерхоф». Позже это подтвердил Вилли Гесслиц, которого в Центре знали как Рихтера. Правда, ему до сих пор доверяли с оговорками: агенту, побывавшему в гестапо и вышедшему оттуда, трудно верить — однако Чуешев помнил, как упорно за доброе имя и Баварца, и Рихтера боролся Ванин. Описание, которое дал флейтист, в принципе, могло соответствовать внешности Хартмана, которого Чуешев видел только на фото, да и то — больше года назад. Представить себе, что Баварец ожил, было довольно сложно, хотя ведь именно Хартман вел переговоры с Шелленбергом по поводу урановой бомбы. Чуешев склонялся к версии, что, прикрываясь Баварцем, кто-то (вероятнее всего, гестапо) пытается затеять игру с советской разведкой, выставив в качестве наживки то, что гарантированно не может не заинтересовать.

Когда они прибыли на Баденерштрассе, деловая суета в квартале «белых воротничков» была в самом разгаре: улицы переполнены рокотом моторов и автомобильными гудками, мельтешащий поток черносерых котелков и шляп, хлопание дверей и стук пишущих машинок из распахнутых окон. Остановились поодаль от входа в неброское здание, в котором размещались многочисленные конторы.

— Вон там, дверь сбоку, — показал Кушаков-Листовский. — Вывески нет, но это его бюро. Юридическое. Лофгрен работает там вторым директором. Бывает он здесь часто, но не каждый день и не по часам. Во всяком случае, встретить его здесь можно.

— Ну, что ж, — Чуешев повернул ключ в замке зажигания, — ждать его мы не станем. Теперь с вашей помощью я его точно найду.

Он сунул в рот сигарету, но флейтист замахал на него руками:

— Прошу вас, не надо! Я не курю и дыма не переношу. У меня от них головокружение и — сердце. Не надо.

— О, прошу простить. — Чуешев убрал сигарету в пачку. — Тогда — поехали.

— Куда? — насторожился Кушаков-Листовский.

— Да так, одно маленькое дельце.Здесь недалеко. А потом я отвезу вас обратно.

— Да я и сам могу добраться, господин Хоппе! Отсюда трамвай ходит прямо до моего дома. Вы помните, что завтра мне уезжать?

— Помню, помню. Но не откажите в удовольствии оказать вам услугу. Мы всё с вами успеем.

«Ситроен» Чуешева проехал Бернштрассе, выскочил за черту города и свернул на проселочную дорогу, ведущую к лесу. Какое-то темное, глубоко спрятанное чувство тревожно зашевелилось в груди флейтиста. Он хотел сказать ему «Цыц!» — и не мог. Несмотря на возраст, при нынешних обстоятельствах легко причисляемый к преклонному, на богатую событиями жизнь и шесть поколений дворян за плечами, Кушаков-Листовский сумел сохранить в себе удивительную, прямо-таки невероятную инфантильность, которую трудно было предположить при взгляде на его тяжеловатую фигуру, пухлое лицо и всклокоченные седые волосы. Подобно ребенку, он не заглядывал вперед; поступки и решения были импульсивными, здесь и сейчас; его легко было убедить, обвести вокруг пальца, запугать; он прятался в свой мирок, как ребенок прячется под одеяло, и тени тех, кто стал жервой его легковесности, не беспокоили его по ночам — он не думал о них как о живых людях, в каком-то удивительном вывихе сознания он видел в них лишь персонажи своих летучих фантазий. А главное — он всегда и во всем был абсолютно искренен.