Книга Эпицентр, страница 99 – Дмитрий Поляков-Катин

Машина свернула на Пушкинскую улицу, поскольку проезд на улицу Горького был перекрыт военной техникой.

— Немцы лупят по Лондону беспилотными снарядами Фау, — хмуро сказал Курчатов, — а мы не можем наладить жесткое администрирование сверху.

— Но Молотов.

— У Молотова слишком много других забот, важных и неотложных, — со скрытым раздражением отмахнулся Курчатов. — А нам надо немедленно, сию секунду, без лишних объяснений и просьб. Вот где разрыв в цепи. Можно сколько угодно включать рубильник, толку будет, как от чечетки на капоте заглохшего автомобиля. Погоди, — вдруг воскликнул он, — глазам не верю! Это не мираж? Мороженое, что ли?

— Да уж месяц как опять торгуют.

Курчатов опустил стекло, отделявшее его от водителя и охранника.

— Ваня, притормози на минуточку.

Они с Круповым вылезли из машины и подошли к облезлой тележке с надписью на боку «Мороженое. Мосхладокомбинат имени А. И. Микояна». При тележке скучала молоденькая продавщица в косынке с круглым, мокрым от пота лицом, густо усыпанным веснушками как продолжение солнечной погоды. В двух шагах от нее кучка мальчишек играла в «пристенок», то и дело поглядывая на тележку. Из распахнутого окна за спиной доносился стон гармоники.

— Почем товар, девушка? — спросил Курчатов.

— Цена коммерческая — тридцать пять рубликов пломбирчик.

— Ого! Дороговато. Но что делать, приготовь нам парочку.

Девушка подняла крышку. В тележке, среди колотого льда, стоял бидон с мороженым. Открыв его, продавщица ложкой выскребла порцию и вмазала ее в жестяную форму, на дне которой был уложен вафельный кружок. Затем она покрыла мороженое таким же кружком, выдавила готовый цилиндрик и протянула Курчатову. Аромат пломбира окутал окрестности. Мальчишки бросили игру, и все, как один, повернули свои по-летнему, наголо, но с коротким чубчикомстриженные головы в направлении тележки. Ноздри их трепетали.

— А чего ты халат наизнанку вывернула? — поинтересовался Курчатов.

— Так грязный, — ласково улыбнулась продавщица. — Стирать — мыла не напасешься. А так вроде опять беленький.

— Остроумно, — оценил Курчатов и посмотрел на мальчишек. — Вот что, душенька, давай устроим кутеж вон с той бандой. — И позвал: — Эй, шантрапа, айда сюда! (Второго приглашения не понадобилось.) Каждой голове — по одному пломбиру. Вот деньги. Сдачу себе оставь.

Мальчишки, толкаясь, кинулись разбирать мороженое, даже забыв поблагодарить. Курчатов с Круповым отошли в сторону.

Курчатов посмотрел на свой вафельный кружок, на котором было выдавлено имя. Спросил:

— У тебя кто?

— У меня Женя, — показал свой пломбир Крупов. — А у тебя?

— А я Таня. Таня с бородой.

Держа большим и указательным пальцами за круглые вафельки, они принялись торопливо слизывать быстро тающее мороженое.

Неожиданно за спиной продавщицы Курчатов разглядел человека, неподвижно сидящего на асфальте возле стены. На нем была засаленная гимнастерка с криво приколотой медалью «За отвагу», и брюки, подвернутые под два неравных обрубка вместо ног. Левой руки тоже не было: грязный рукав свисал на землю. Уцелевшая рука, похожая на вырванный из земли корень, упиралась в асфальт. Таких, передвигающихся на доске с колесиками, в народе бессердечно звали «танкистами» или, еще хуже, «самоварами». На заросшем, черном лице отсутствовало осмысленное выражение. Курчатов уперся в его белые глаза и понял, что человек смотрит не на него, — он смотрит в себя, как в черный зев бездонного колодца, и именно от этого становилось не по себе.