Книга Берлинская жара, страница 140 – Дмитрий Поляков-Катин

— Да я знаю.

— Себе тоже стакан возьми.

Валюшкин принес початую бутылку и два стакана из подстаканника.

— Куда поставить-то?

— На пол ставь. И стул возьми.

Валюшкин подтянул стул, сел и уверенным движением разлил водку по стаканам.

— Кто у нее родители? — спросил Ванин.

— Да никого почти не осталось. Отца и так не было. Мать в прошлом годе от воспаления легких померла. Еще бабка в Калуге. Эта жива.

Ванин долго молчал, прежде чем проглотил водку, и жестко отрезал:

— Не бабка, Валюшкин. Не бабка. А — бабушка.

После ночной грозы неожиданно резко похолодало. В воздухе повисла невидимая морось, при порывах ветра она ложилась на лицо, словно влажная ладонь девушки, и исчезала, когда ветер стихал. Из-за длительной жары земля была усыпана высохшей листвой; возникало ощущение, что уже наступила осень. Большой, рыжий пес, видимо, потерявший хозяина, бегал среди деревьев, волоча за собой поводок, сосредоточенно обнюхивал корни, задирал заднюю лапу и бежал дальше.

Гесслиц и Хартман сидели на полуразвалившейся скамейке в глухой части парка, куда вела едва различимая, заросшая тропинка. С лица Гесслица не сходила тень беды: он никак не мог взять себя в руки, хотя понимал, что пора уже собраться. Хартман курил сигарету за сигаретой: он сидел, уперевшись локтями в колени, щелкал зажигалкой и, не отрываясь, глядел на голубое пламя.

— Тебе надо уходить, — сказал Гесслиц. — Время вышло. Это не пожелание, а приказ.

Хартман сделал последнюю затяжку, щелчком отбросил окурок и сразу достал новую сигарету.

— Чей? — спросил он.

— Мой. Теперь есть только мои приказы.

— А ты?

— А что я? Со мной-то как раз все в порядке. Да и как бросить Нору? А ты… ты и так ходишь по лезвию бритвы. Но теперь в этом нет смысла. У нас больше нет обратной связи… — Голос Гесслица слегка дрогнул. — Одним словом, ты уходишь.

— Не знаю… — задумчиво произнес Хартман.

— Очень быстро они опознают Оле… Оле часто бывал у тебя в отеле. Его видели. А значит, запомнили. Кто-то, может быть, видел его рядом с тобой. На месте Шольца я бы показал его фото всем сотрудникам «Адлерхофа». И кто-нибудь обязательно вспомнит.

— Если это произойдет, мне об этом сразу донесут.

— Господи, Франс, это произойдет. Я не первый год в сыске. А ведь тебе еще надо выбраться из Берлина.

Хартман отвел взгляд от пламени и уставился на собаку.

— Как думаешь, Вилли, они нам больше не верят?

Гесслиц обхватил ладонью подбородок.

— С чего ты взял?

— СИС, гестапо, Шелленберг… Я бы не верил.

— Знаешь, в Москве ведь не дураки сидят. Все, что мы присылаем, сопоставляется с донесениями других, анализируется. Они видят, что мы не барахлом торгуем. Вот так.

— Тогда почему они молчат?

— Не знаю. Может, ждут новых сообщений.

— Я вот что тебе скажу. — Хартман сунул зажигалку в карман и повернулся к Гесслицу. — Ребята погибли. Ради чего? А я отвечу. — Он помолчал. — Ради нашего дела. Совсем молодой парень и девочка отдали свои жизни ради нашего с ними общего дела… А ты предлагаешь мне смыться, пока не поздно.

— Но Франс…

— Да пойми, старый ты черт, что никак нельзя позволить Шелленбергу, СС вести торг по урану с Западом. Это же самый прямой путь к сепаратному сговору против России. Вот тут англосаксы очень легко прогнутся. И тогда бомба решит всё.