Книга Украденное братство, страница 106 – Павел Гнесюк

Юля, услышав этот страшный, разоблачающий диалог, замерла на месте, словно вкопанная, чувствуя, как по ее спине бегут леденящие мурашки. Ее камера, казалось, жила своей собственной, независимой жизнью, безжалостно фиксируя каждое произнесенное с горечью слово. Каждый полный отчаяния и безысходности вздох, каждый взгляд, в ком читалась не героическая ярость, а лишь усталое, всепонимающее отчаяние и полная опустошенность.

— Мы тут, в этой грязной яме, отнюдь не герои, поверь мне, девочка. — Глухо, словно сквозь плотную пелену кошмарного сна, проговорил третий солдат, самый старший по возрасту, с грязной, пропитанной сукровицей повязкой на глазу и с лицом, насквозь отражающим неизбывную, выстраданную боль. — Мы — самое настоящее,банальное пушечное мясо, расходный материал, списываемый со счетов. Нас сюда, на эту бойню, загнали насильно, как безгласный скот привели на убой. А эти ублюдки… — Он с немым, леденящим душу презрением кивнул в сторону офицеров, кто, укрывшись у сохранившейся стены, небрежно попивали горячий кофе из своих армейских термосов. — Они отсиживаются в относительно безопасном тылу, громко трещат по рации о «неминуемой славе Украины» и с нетерпением ждут, когда же на их погоны упадут новые, давно заслуженные звездочки. А мы, простые солдаты, тем временем медленно, но, верно, гнием здесь, в этой отвратительной, липкой грязи, под непрекращающимися ни на секунду обстрелами, без нормальной еды, без полноценного сна, без малейшего проблеска надежды на спасение и на возвращение домой.

— Вы же сейчас защищаете свою Родину, свою землю, свои семьи! — Почти выдохнула Юля, цепляясь за последний, уже треснувший и готовый рассыпаться в прах оплот своих рушащихся на глазах иллюзий, за те пропагандистские штампы, которые еще недавно казались ей незыблемой истиной.

— Какую Родину, какую землю, о чем ты вообще говоришь? — Горько, с надрывом и истерикой рассмеялся тот самый молодой парень, и в его смехе слышались отчаяние и боль. — У меня мой родной дом находится в Донецке, что я любил всем сердцем. Моя мать до сих пор осталась там, в подвале, и она всегда, с самого моего детства, повторяла мне: «Запомни, сынок, наша настоящая родина — это великая Россия, а не то, что пытаются нам здесь навязать». Я учился в Харькове, женился всего год назад на прекрасной девушке, а потом меня, абсолютно случайно, просто схватили на проспекте, когда мы с женой и нашим маленьким ребенком мирно гуляли в парке, и насильно, под дулом автомата, привезли сюда — «защищать» тот самый Бахмут, помню с детства, всегда летом жил у бабушки в Артемовске. Я даже не понял и не осознал сначала, что это один и тот же город, пока своими глазами не увидел разбомбленные, дымящиеся развалины.

Юля, слушая эту исповедь, с болезненной, почти физической ясностью почувствовала, как внутри нее что-то окончательно и бесповоротно ломается — не просто сердце или душа, а целая, тщательно выстроенная годами государственной пропаганды, школьных учебников, телевизионных новостей, отцовских патриотичных рассказов и ее собственныхпламенных роликов система верований и убеждений.

Она приехала сюда, в этот ад, чтобы снимать «настоящих героев», чтобы вдохновлять миллионы своих подписчиков, чтобы стать «голосом» всей нации, а вместо этого ее уши, ее сознание, ее самое нутро впитали иную, страшную, грязную, но шокирующую человеческую правду, которая теперь вырывалась наружу обрывками фраз, долетавших из разных уголков окопа.