Книга Иранская турбулентность, страница 85 – Ирина Дегтярева

Он тихонько приоткрыл дверь и увидел на ковре из Кермана кроссовки тридцать седьмого размера. Поскольку ему лично пришлось выложить за эту растоптанную уже пару, пострадавшую в футбольных баталиях, кругленькую сумму, Фардин прекрасно знал, кому они принадлежат.

— Дильдар! — крикнул он раздраженно, но все же испытав облегчение. — Где ты там?

Из кухни вышел мальчишка с бутербродом в руке и с обманчиво виноватым лицом, однако уверенный в своем праве находиться здесь и шуровать в холодильнике.

— И каким ветром тебя занесло? — Фардин стал разуваться, а развязывая шнурки, заметил, как дрожат пальцы.

Сын дожевывал и не торопился отвечать, рассматривая макушку отца, склонившего над ботинками.

У Дильдара были ключи. Деньги Фардин обычно завозил его матери сам, но видно сын решил выклянчить что-то сверх ежемесячнойсуммы. Похожий на Фардина серыми глазами, а на мать особенно темной кожей (она из южных районов).

«И наглостью он в нее, — подумал Фардин, поставив ботинки аккуратно, как обычно, носком к носку, задником к заднику. — Только деньги клянчит».

— Убери кроссовки с ковра! Кто тебе разрешил прийти? Ты знаешь, который час? Чумазый и, небось, с грязными руками… Иди умойся, я вызову такси и отправляйся домой. Мать, вообще, знает, что ты здесь?

Фардину не требовались ответы или комментарии. Он читал Дильдара как открытую книгу. Довольно живая мимика мальчишки выдавала его с головой.

— Я хочу остаться. Вы совсем не приходите, — заныл Дильдар. Он обращался к Фардину на вы, как принято во многих семьях Ирана. — Только не говорите, что у вас нет времени, я видел вас несколько раз в нашем квартале. Вы приходили к дедушке Ильфару. А дед врет и сердится. Говорит, что вы у него не были.

Фардин ходил к Рауфу, а не к дяде. Он разозлился, что сын знает больше, чем надо, и хлопнул Дильдара книжкой о водорослях по макушке.

— Я кому сказал, руки мыть! И физиономию. Можешь не хныкать. Сейчас же отправишься домой. Будешь спорить, узнаешь, какая у меня рука тяжелая.

Сгорбившись, Дильдар побрел в ванную комнату.

Фардин старался не приближать его к себе по определенным причинам. Он не мог планировать и прогнозировать собственную жизнь. К тому же, с ним самим дед с бабушкой держали дистанцию, по принципу — знай свое место. Он не хотел и не умел обращаться с сыном по-другому. Никаких нежностей, никаких послаблений. Хотя воспитывала Дильдара по большей части мать, как, чаще всего, и бывает в мусульманских странах.

Умытый, грустный Дильдар вернулся в коридор. Привыкший из матери вить веревки, он наткнулся на отца, как на бетонную стену.

— Уроки, небось, не выучил, отметки плохие. Так? Что ты вдруг тихим стал? — Фардин шагнул к мальчику. Тот испуганно попятился.

— Я, я… — пытался собраться с силами Дильдар. — Разбил…

— Чего ты там бормочешь? — поторопил Фардин, взглянув на наручные часы.

— Разбил, разбил… — продолжил мямлить мальчишка, — портрет.

— Чей, где? — начал терять терпение Фардин.

— Хам… Хаменеи, — голос у Дильдара совсем иссяк, как и остатки его смелости.

— Лучше бы ты башку себе разбил! — Фардин прикинул, не будет ли каких-нибудь политическихпреследований за разбитый портрет аятоллы Хаменеи. Он решил хотя бы провести отцовскую профилактическую работу: — Ты знаешь, кто такой аятолла Хаменеи? Это наше все! Благодаря ему мы имеем наш Иран, независимый, сильный… Как у тебя, шалопая, рука поднялась?