Книга Иранская турбулентность, страница 99 – Ирина Дегтярева

— Ты же фактически предал Иран, — опасаясь получить затрещину, все же не удержался Фардин. — И меня подготовил в качестве своего преемника.

— Не говори ерунды! — осек его дед. — Любить Отчизну — это одно. Но не тех, кто ею правит. Я — коммунист. А это не просто приверженность партии, это образ жизни, мышление, религия. Хоть я и стал коммунистом уже в конце тридцатых, но всегда чувствовал себя «старым коммунистом», так называли тех, кто вступил в партию до революции семнадцатого года. Они считались самыми верными приверженцами идей коммунизма. Что ты скалишься?

У Фардина то и дело возникали споры с дедом по поводу политического строя, заканчивающиеся рукоприкладством деда, когда тому не хватало аргументов. Фардин — продукт перестроечного времени, относившийся со скепсисом к советскому строю. Его скепсис, помноженный на юношеский максимализм, порой приводили Фараза в бешенство.

Фардин и вовсе был противником революций, считая их все искусственно созданными, порождением больных, тщеславных или корыстных людей, в большинстве своем управляемых врагами той страны, где организуют взрыв хаоса.

Быстро теряют люди облик человеческий, события обретают стихийный характер. Возникает символика, непременные атрибуты, как для распознавания «свой-чужой», так и для продвижения идей, красивая обертка, внутри которой кровавое месиво. Изуродованные судьбы, развалившаяся экономика, голод, гражданскаявойна… Что это, если не злой план враждебного государства? Никакая идея не стоит того, чтобы началась разруха, массовое истребление друг друга. Причем те, кто оказывается втянут в бойню, как правило, не идеологи. Эти несчастные толком и не понимают суть той идеологии, которую им навязывают. Для них создают примитивный ликбез в виде речевок, лозунгов, банальных частушек. Кесарю кесарево… «Землю — крестьянам», «Религия — опиум для народа», «Свобода, равенство, братство», «Мир хижинам — война дворцам» и все в том же духе.

Никакому народу не свойственно самоорганизовываться. Нужен лидер, нужно финансирование и пропаганда, необходимо указать путь. Это не возникает спонтанно, как бы кто потом не убеждал, что все именно так, отводя от себя подозрения.

Однако сейчас дед сдержался.

— Не знаю, увидимся ли мы еще до твоей переброски. Там всякое может случиться. Я не хочу узнать, что ты спасовал, сдался… Я этого не приму.

— Ты думаешь, мы увидимся?

— Надеюсь, нет. Иначе это будет означать твой провал. Но и тогда… Они тебя не выпустят в случае разоблачения, вряд ли обменяют. Ты сейчас должен осознать, так сказать, на берегу…

— Мне объяснили, — опустил голову Фардин.

Ему неоднократно говорили о таких перспективах — никогда не увидеть Родину. Но только сейчас пришло осознание, когда перед ним стоял семидесятилетний старик, родной человек, воспитавший, растивший с малолетства, обеспечивший профессию и будущее. Сколько он проживет и бабушка? Одному Богу известно… Очевидно, что Фараз не дождется внука и никогда его больше не увидит…

На прощание они обнялись у калитки. Дед пошел к железнодорожной станции пешком, за ним не прислали машину. А Фардину не рекомендовалось лишний раз покидать дачу.

Через несколько часов Фараза не стало. Он ушел в небытие, как и та страна, за которую он готов был погибнуть, из-за которой навсегда потерял связь с близкими и родной землей, ставшей в его воображении утерянной навеки Атлантидой, сказочной и многострадальной.