Книга Рожденная быть второй, страница 120 – Таша Муляр

– Господи, что у тебя за день такой, что еще случилось? Помер кто?

– Да может, и не помер, а хуже. Наша-то Василиса в суд – представляете? – в суд на совхоз подала.

– Как в суд? Это ж какой суд-то? За что? – Баба Сима почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, давление, видимо, подскочило; она схватилась за сердце и стала обмахивать лицо газетой.

– В суд на взыскание заработной платы. Совхоз-то много месяцев зарплату нам всем не платит, а в суд, видите ли, только наша Василиса додумалась подать. Как же мы с Мишей, агрономы совхоза, будем теперь людям в глаза смотреть?!

– Осподи! Позор-то какой! – вскрикнула баба Сима, сообразив, что же произошло.

– Вася, Васенька пришла! – закричала Рита, прибежав с рыжим котенком на руках.

– Где? Где Василиса? – Галя, испуганно оглядываясь, побежала к калитке, соображая по пути, что из того, что она сейчас рассказывала – да нет, не рассказывала, а кричала на весь двор, не контролируя себя, – слышала ее старшая дочь. – Какой кошмар, господи, какой кошмар!

Ночь выдалась звездная. Небо словно слилось с морем. Было непонятно, где водная гладь, мерцающая миллионами светящихся огоньков, а где небосклон, щедро усыпанный августовскими, особенно яркими звездами.

Холода она не чувствовала. Летнее белое платье в синий горошек ночью смотрелось неуместно. Об этом она думала меньше всего. Василиса сидела под стеной родного дома, прижавшись спиной, подтянув к себе колени и обняв их руками, на еще чуть теплом желтом, мерцающем в свете луны песчанике с остатками наведенного ею утром узора. Маленькая и хрупкая фигурка ее была почти незаметна в темноте.

Песок остывал так же, как и она. Когда-то этот дом, двор, каждая соринка и песчинка в нем были для нее самыми теплыми и родными на свете, а сейчас она смотрела на знакомые предметы совсем другими глазами, словно прозрела, и картинка сменилась, как слайд в проекторе с диафильмами.

В этом месте никому в голову не придет искать ее. Они, верно, думают, что она куда-то сбежала. Если вообще думают о ней. А какой смысл бежать? От себя все равно не сбежишь, да и от них всех тоже. Это же навсегда. Какое страшное слово… Василиса задумчиво смотрела на небо. Крупные яркие звезды тихонько мерцали ей в ответ, словно слушали и слышали ее мысли, хотя свой внутренний монолог могла слышать только она сама.

Содранная коленка саднила и кровоточила. Приклеенный наспех, уже пожухлый лист подорожника съехал набок от проступившей сукровицы, обнажив израненную кожу. От бабушкиной калитки она бежала, боясь быть застуканной, как воришка, только это не она украла, это у нее всё украли, жизнь ее своровали. Слезы застилали глаза, воздуха не хватало, впереди шли какие-то люди, а тут она; метнулась в сторону от стыда и споткнулась – вот и коленка, да и платье испачкала. Кое-как до дома добрела и забилась, словно побитая собака, за угол дома во дворе.

Да, она слышала, слышала весь их разговор. Нет, не подслушивала, а услышала случайно. Хотя, может, именно для нее это и говорилось? Может, мама не могла сама ей сказать, а тут – вот так, якобы для бабушки, а на самом деле… Могла ли мать знать, что она там стоит? Да нет, не знала, конечно, что уж тут придумывать!

Она хотела войти и посмотреть матери в глаза, а потом… Стыдно стало, самой себя стало стыдно и омерзительно больно, будто она грязная, порченная какая-то. Мерзко. От всего этого мерзко.