Книга Рожденная быть второй, страница 93 – Таша Муляр

Так что на Новый год я обязательно приеду. Буду стараться не накосячить и получить обещанный отпуск.

И еще, думал, потом тебе скажу. А сейчас решил: что ждать? Ты мне сегодня снилась! Представляешь, мы были на Птичьем и вместе месили саман. Дом строить собирались. Вот. Необычный сон. Мне такие не снились раньше. А тебе? Что снится тебе?

До встречи, любимая!

Твой Пашка!»

Днем, да еще в зимний будний день перед праздниками на улицах станицы пустынно. Дети в садах или школах, взрослые работают, старики по домам сидят. Кто же в холод будет по улицам шататься? А мороз сегодня все крепчал и крепчал, радуя предновогодней погодкой станичников. Раньше на центральной улице гирлянды вешали. От столба к столбу протягивали черные провода с разноцветными лампочками, так нарядно получалось! Сразу настрой на праздник. Сегодня же лампочек не было, и даже елка возле Дома культуры была какая-то не такая. Простенькая елочка, без размаха.

Василиса не помнила, куда она шла, сколько ходила, не обращая внимания на онемевшие в валенках ноги, на окончательно покрасневшие скрюченные пальцы рук. Физической боли она не ощущала. Первое время она шла медленно, еле переставляя ноги, у нее совсем не было сил; хотелось опуститься где-то в закутке, осесть прямо на пушистый, такой нарядный не к месту снег, но этого она позволить себе не могла – тогда бы ее кто-то нашел и отвел домой.

А домой больше нельзя. Как? Как посмотреть ей в глаза, как вообще с ней и с ними всеми теперь говорить, общаться, жить?

Мысли сталкивались между собой, спорили за то, какая из них страшнее – потеря любимого человека или предательство матери. Слезы текли беспрестанно, она даже не пыталась их вытирать, глаза опухли и покраснели. Она хаотично перемещалась по улицам станицы, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим, отворачивалась от них, ни с кем не здоровалась, словно потерявший ориентацию корабль, у которого отключились все навигационные приборы, и теперь он не знает, где его причал.

– На кладбище, мне нужно идти на кладбище. Да. Там на могилке и присяду. Да, это правильно. К тебе, я к тебе иду, подожди, сейчас, сейчас, мой хороший… – шептала она.

На кладбище она бывала с родителями каждую весну. Куда идти – понятно, только вот долго идти-то, да и снежно, но ничего, она дойдет. Все равно идти больше некуда теперь, а там ее ждет он… Да, единственный, кто ее может ждать, – это Паша, Пашенька ее… Ну как, как же так случилось? Почему? Почему он?! Она вздернула руки к небу, вопрошая у кого-то там наверху, призывая к ответу, требуя объяснить ей произошедшее.

Не найдя ответа, помяла, подышала на закоченевшие пальцы, засунула руки в карманы и побрела дальше.

Василиса вышла из станицы, оставив позади крайние дома, на улице начинало смеркаться, по полевой дороге кружила поземка, заметая ее следы.

Оставшись совсем одна, уставшая от своего горя и холода, она не выдержала и начала выть, поскуливая, тонко так, по-бабьи, как плачут и стонут от бессилия и безысходности столетиями по всему свету женщины, потерявшие любимых.

Да, на кладбище они всегда ходили в родительскую субботу, после Пасхи. Пасху она любила. Так красиво и вкусно. Весна. Куличи. Заранее луковую шелуху мама собирает. Под раковиной корзинка стоит, туда складываем и складываем после Нового года оранжевые лепестки. Потом достают эту невесомую рыжую перинку – и в старую кастрюлю, за годы потемневшую внутри полосами разного цвета – от светло-коричневого сверху до черно-вишневого на дне. По мере того как выкипает вода от этой шелухи, яички кладешь куриные, потом вынимаешь их, горяченькие, на блюде, раскладываешь и масличком каждое смазываешь… А тут уже и куличи поспели в печке. Куличики у бабушки самые настоящие, как она приговаривала. Тесто за сутки ставила, изюм и абрикосы сушеные добавляла, фундук и грецкие орехи…