Книга Рожденная быть второй, страница 99 – Таша Муляр

Он очень много с ней говорил и был при этом чертовски обаятельным – скромным, не выпендрежным, что ли, несмотря на свой вечный деловой костюм и дорогое пальто, – ей даже было неудобно с ним рядом гулять, чувствовала себя оборванкой какой-то на его-то фоне. Говорил он очень тихо, боясь ее напугать собой, хотя потом, когда перестал стесняться – а он ее, представляете, оказывается, стеснялся поначалу, – разошелся, шутил много, шумный такой стал, раскрылся совсем по-иному. Тогда она и пропала? Нет, не тогда.

Эля была интернатовская. Не совсем сирота в реальности, а по факту – та же сирота. Мать вышла замуж второй раз, когда ей было пять лет, она только начала заниматься балетом. Это была их с мамой общая мечта, и она ее воплощала за двоих.

С отчимом отношения не сложились. Ну не мог он полюбить чужого ребенка. У Эли была своя комната, весь день девочка была на занятиях, как-то свыклись, он ее не замечал, а она научилась не лезть на глаза. Когда ей было десять, она уже училась в спецшколе, а жила дома – так разрешали только тем, кто хорошо успевал по всем предметам. Ей было трудно, но хотелось быть с мамой, и она старалась изо всех сил. Но однажды маму увезли с аппендицитом, и ее не стало. Отчим почти сразу определил девочку в интернат, на выходные не забирал, так она и стала неофициальной сиротой, жительницей интерната, зато все свое время занималась и жила только балетом.

До Гриши она себя совсем не любила. То есть вообще об этом не думала. Смотрела на свое тело как на инструмент. Сможет ли оно совершить прыжок или нет, изогнется, как натянутая тетива, или не выдержит. А что там красивого? Узловатые суставы, натруженные с детства, воспаленные и вечно ноющие, прямая спина с хрусткими позвонками, кисти с синеватыми проступающими венами, голова с вечно прилизанными и собранными в пучок волосами? Потная, уставшая, лишь только на сцене она преображалась и становилась прекрасным лебедем, которым и воспарила над ошеломленным Гришей. Именно так она о себе и думала.

– То есть вы вообще, вообще себе не нравились? – Василиса слушала внимательно, стараясь не уходить в свои мысли. Эля рассказывала так красочно, будто фильм смотришь.

– Знаешь, я на себя смотрела совсем не так, как он. Это через него я смогла разглядеть себя настоящую. Он мне подарил в первую очередь меня саму, а через это – себя.

– Не понимаю… – задумчиво протянула Василиса, прижавшись покрепче к Эле. Она согрелась, сон придал ей сил, чувство безысходности не исчезло, оно оставалось внутри, где, наверное, поселилось навсегда… Просто рядом была Эля, и ей было не все равно. Это успокаивало Василису, она расслабилась, обмякла и даже чуть отвлеклась от своего горя.

У балетных детей, которые с малолетства вместе, мальчишки и девчонки, на одних репетициях и в одних раздевалках, совсем другое отношение к близости и к телу как инструменту этой близости. Спят друг с другом лет с четырнадцати, и это никого не пугает и не смущает, тем более в интернате. Конечно, к ее двадцати у Эли уже были мужчины из своих, балетных. Это было как поддержать друга или разрядиться, про любовь, как правило, никто и не думал.

С Гришей было все по-другому. Он ее не хотел, то есть как мужчина не проявлял никакого интереса – не приставал, не пытался обнять. Так ей казалось. Это удивляло и даже раздражало. Они просто встречались, гуляли, заходили в ресторан, ей самой такое было почти недоступно, да она и не ела там толком ничего, но ходить любила. Ей нравились интерьеры, сервировка, отношение к ней, как к человеку – уважительное.