Книга Учитель моего сына, страница 95 – Инна Инфинити

— Мама, я виноват перед тобой.

— Ну что ты. Если ты хочешь жить с папой, я… — замолкаю, потому что мне неимоверно трудно произнести слова дальше. Я не представляю, как я буду без Леши, потому что он для меня смысл всей жизни. Но и удерживать ребенка возле себя силой невозможно. Если Лёша так сильно хочет жить с Антоном, то я не могу препятствовать. Буду звонить каждый день, постоянно приезжать. Что-нибудь придумаю. Один раз я уже разлучилась с сыном на четыре года, оставив его с мамой. Никто от этого не умер. И в этот раз не умрет. — Если ты хочешь жить с папой, я не против, — выпаливаю, набравшись смелости.

А сама опускаюсь лицом в подушку рядом с его головой и тихо плачу. Все, что я делала в своей жизни, я делала только ради сына. Чтобы ему было хорошо, чтобы он не чувствовал себя ущемлённым рядом со сверстниками. Я хотела дать своему ребёнку нормальное будущее. В нашем городе оно мало возможно, где молодежь либо спивается, либо уезжает. Поэтому я пахала как проклятая в Москве, зарабатывала на квартиру, откладывала деньги на хороший институт для Леши. Но если ему это не надо, если он просто хочет жить с папой… У меня нет моральныхправ препятствовать. Я должна принять желание сына и согласиться с ним.

— Папа не хочет, чтобы я жил с ним, — едва слышно шелестит. — Он… Он не любит меня. В отличие от тебя.

Меня парализует на несколько секунд. Хотя ничего нового я сейчас не услышала. Мне это давно известно.

Отрываюсь от Лешиной подушки, гляжу на сына. Еще никогда я не видела в глазах своего ребенка столько боли и печали. Взгляд смещается в сторону красной полосы, которая рассекает лоб и переходит на щеку Леши. Похоже на след от удара.

— Что это у тебя? — провожу пальцами по красной полосе.

Лёша чуть морщится, отодвигает голову подальше. Я внимательно оглядываю ребенка. Одеяло закрывает его по грудь, но руки и плечи голые. На них тоже есть красные полосы. Что это? Откуда они взялись? Вчера я их не заметила. Когда я вошла в реанимацию, было поздно, горел приглушённый свет. А сейчас в помещении ярко, и красные полосы на теле ребенка видны отчетливо.

— Лёша, откуда эти следы?

Меня не на шутку охватывает страх. Только я успокоилась, что ребенок найден и жив, как возникло это.

— Да это ерунда, мам, не переживай… — бормочет, но резко замолкает, потому что в палату входит полицейский.

— Добрый день, — здоровается. — Алексей Самсонов, верно? А вы законный представитель, я так понимаю?

— Да, я мать.

— Так, нам нужно побеседовать.

Полицейский представляется. Называет имя и звание. Но от волнения я не запоминаю. Не хочу, чтобы полиция давила на Лешу. Они могут, я испытала это на себе, когда в Москве после исчезновения Леши приходил опер и пытался выставить меня виноватой в побеге сына из дома. Леше и так тяжело, а если мент будет оказывать на него сильное давление, сыну может стать хуже.

Но на удивление полицейский оказывается тактичным. Спрашивает ребенка о причинах побега, об атмосфере в семье. Леша говорит, что дома со мной все было хорошо, я его не обижала, но просто он хотел к папе. Опер не подвергает каждое слово Леши сомнению, как было у меня в Москве, не давит на ребенка, не обвиняет ни в чем. Я медленно выдыхаю, но ровно до того момента, пока полицейский не спрашивает, почему Леша не остался у папы, а пошел к бабушке, и откуда на его теле красные полосы.