Книга Сводные. Пламя запретной любви, страница 105 – Ольга Дашкова

– Егор, – говорю я, глядя в глаза, – завтра ты выйдешь из операционной, и я буду ждать тебя. И не смей думать, что я позволю тебе сдаться.

Он кивает, в его улыбке столько веры, что я чувствую, как моисобственные страхи растворяются. Завтра будет тяжелый день, но мы пройдем через него.

Вместе. Как семья. Как те, кто выбрал друг друга, несмотря ни на что.

Я смотрю на него, на маму, на Сергея – и понимаю, что впервые за долгое время я не боюсь будущего.

Оно будет сложным, да. Но оно будет нашим. И этого достаточно.

Январь, раннее утро в нашей маленькой квартире пахнет кофе, ванилью и чем-то таким родным, что я не могу описать словами. Стою в дверях кухни, опираясь на трость, которая уже стала частью меня, как старый друг, что всегда под рукой, но которого ты втайне мечтаешь отправить на пенсию.

Мои шаги еще неуверенные, каждый из них – маленькая победа, завоеванная потом, болью и упрямством. Три месяца после операции, и я хожу. Не бегаю, не прыгаю через заборы, не играю на баскетбольной площадке, но хожу.

И это уже больше, чем я мог надеяться, лежа в больничной койке, когда мир казался серым пятном без будущего.

А сейчас передо мной – мой мир. Саша.

Она стоит у плиты в одних белых трусиках и тонкой маечке, которая едва держится на ее плечах, открывая нежную линию спины. Светлые распущенные волосы струятся по лопаткам, ловят утренний свет, льющийся из окна.

Из маленького динамика на подоконнике льется мелодия – что-то легкое, попсовое, но с душой, и Саша напевает, чуть фальшивя, но с такой искренностью, что я не могу сдержать улыбку.

Она не замечает меня, покачивает бедрами в такт музыке, ловко переворачивая блинчик на сковороде. Это зрелище – как картина, которую хочется повесить в сердце и смотреть вечно. Она – мой свет, моя чистая радость, моя жизнь.

Ради нее я встал, ради нее я научился снова ставить одну ногу перед другой. И я знаю, что ради нее я побегу, прыгну, сделаю что угодно, лишь бы видеть эту улыбку, этот блеск в голубых глазах.

Делаю шаг вперед, трость тихо постукивает по деревянному полу. Саша оборачивается, улыбается:

– Ого, рок-звезда проснулась! – Голос игривый, с легкой насмешкой. – Я думала, ты будешь спать до обеда, как настоящий герой выздоровления.

– Герои не спят, когда пахнет блинчиками, – парирую я, подойдя ближе. Ставлю трость к стене, проверяя себя на прочность. Ноги держат, хоть и с легкой дрожью. – К тому же кто-то должен следить, чтобы ты не сожгла нашу кухню. Опять.

Саша фыркает, тычет в меня лопаткой, оставляя на голой коже пятнышко теста.

– Это был один раз! – возмущается она, но глаза блестят от смеха. – И вообще, я теперь мастер блинчиков. Смотри, какие они пухлые и золотистые. Прямо как мои щеки, когда ты начинаешь меня хвалить.

Смеюсь, чувствуя, как тепло разливается погруди. Подхожу к ней, обнимаю сзади, прижимая к себе. Руками обхватываю талию, подбородок опускается на ее плечо, вдыхаю запах ее волос – свежий, с легкой ноткой ванили от теста.

Целую ее шею, мягко, но с намеком, чувствуя, как мое тело уже отзывается на ее близость, на тепло ее кожи. Она вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, прижимается ко мне ближе, а дыхание становится чуть глубже.

– Егор, – шепчет, но в голосе нет протеста, только лукавая насмешка. – Ты что, решил отвлечь меня от кулинарного шедевра? Это преступление против завтрака, знаешь ли.