Книга Клянусь, ты моя, страница 46 – Юлианна Орлова

В глаза смотрит и угрожает своим авторитетом.

— Маме твоей я позвонил, она в курсе.

— Я бы хотела с ней поговорить.

— У меня дома при мне. Я все сказал. Мне хватило, блять.

Он целует меня в лоб и рывком отстраняется, чтобы резкими шагами уйти прочь. Я остаюсь одна и смотрю вслед парню, который размашистыми шагами идёт вперёд.

Влад

Я в такой дикой ярости, что хочу крушить и ломать, вот почему на улице первым делом припечатываю несколько ударов в дерево, чтобы успокоиться и не разложиться на тачке где-то на дороге, угнавшись в двухсотку.

Я маме обещал, что больше не буду. Не буду и все.

Скорость меня успокаивает, секс меня успокаивает, бои меня приземляют и успокаивают. А вот такие ситуации землю из-под ног выбивают.

Пиздец. Просто пиздец.

Это как вообще все выносить?

Я мать ее набрал, а она мне в ответ ушат мольб о том, чтобы вернул дочь на место, ведь она больная, ей уход нужен.

Уход? То есть удары по лицу с кулака от отца — это уход, так это называется сейчас, да?

У меня в голове не укладывается, как ему в голову такая мысль вообще пришла.

До сих пор подкидывает от гнева, хочется вернуться и доложить сверху, чтоб, сука, страдал и плакал, чтобы молил меня прекратит, но я буду с улыбкой на лице продолжать.

Просто буду знать, как ему невыносимо больно. Этот вой будет песней, усладой для ушей.

— Злата домой не вернётся. Я занимаюсь ее здоровьем, и займусь вопросом с полицией. Побои сняли, а этот уюлюдок сядет. Чмо болотное, так и передайте. И куда вы вообще смотрели? У вас дочь больная, у нее сердце могло не выдержать!

— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело.

— Да с кем? Мне плевать, я не допущу, чтобы он к ней даже на три метра приблизился. В этом вся, блять, разница между вами и мной.

Послышалось молчание, удручающее и колкое.

— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься. Это не не шутки, парень, я пыталась что-то сделать, и не тебе меня попрекать в бездействии.

Она ещё и разревелась мне в трубку, после того, как я не сдержался и наорал. Как иначе. Я вообще не выгружаю это все.

А уже позже, просматривая материалы, которые прислал помощник деда, с особым отвращением вчитываюсь в слово спецслужба.

Гондон ты, а не спецслужба.

В клуб приезжаю вибрирующим от злости. Меня ломает на части, что даже не реагирую на приветствия, пока Глебыч меня по плечу не хлопает, мол, ты че, пацан? Отмахиваюсь от него и в раздевалку топаю. У меня сейчас ноль процентов способности говорить, ноль процентов терпимости, перед глазами Злата,

Этот удар и еще страшные слова о ее болезни.

Маша еще масла в огонь налила, ляпнув, что предварительнопонятно, что у нее… и в таком случае нужна пересадка. Ей и пересадка сердца! Что это долго и сложно, а еще есть очередь. Детали расскажут уже после осмотра кардиолога.

Мне нахуй не нужны неточные данные, я хочу знать наверняка, что происходит. Пусть пиздец, но точный. Млять.

С силой ударяю по двери в раздевалку, и она лопается от силы удара. Руки в хлам, но это меньшее из бед. Полоскает изнутри серной кислотой, все в ноль выжигая. Одни ошметки. В одну точку смотрю, понимая, что зверею и дурею. В таком состоянии на ринг нельзя.

Это неспортивно, это непрофессионально, это ниже моего достоинства. Но отменить бой не могу.

— Белый, ты офигел, что ли? Ты че творишь? Дверь менять придется, — Глебыч меня догоняет, резко за плечо к себе пытается развернуть, а я же с локтя ему ответку выдаю.