Книга Рабыня Изаура, страница 20 – Бернарду Жуакин да Силва Гимарайнш

– Уже написал, Леонсио? – спросила Малвина, повернувшись к нему.

Прежде чем Леонсио успел ответить на этот вопрос, в гостиную стремительно вошел лакей и вручил ему конверт с траурной каймой.

– Траурное! Боже мой! Что это может быть? – вздрогнув, воскликнул побледневший Леонсио, вскрывая письмо. Быстро пробежав его глазами, он упал на стул, всхлипывая и закрывая лицо платком.

– Леонсио! Леонсио! Что случилось?! – воскликнула бледная от испуга Малвина.

Взяв письмо, брошенное Леонсио на стол, она начала читать срывающимся голосом: «Леонсио, я вынужден сообщить тебе прискорбное известие, к которому сердце твое не готово. Это удар, который неизбежно стережет нас всех и который ты должен принять со смирением. Твоего отца больше нет. Он скончался позавчера, внезапно, от кровоизлияния в мозг».

Малвина не смогла больше продолжать и, позабыв в эту минуту все обиды и все, что произошло в этот злосчастный день, бросилась к своему мужу и крепко обняла его. Слезы их помирили.

– Ах! Папа, папа!.. Все кончено! – воскликнула Изаура, уронив свою прелестную головку на грудь Мигела. – Теперь у нас нет надежды!

– Кто знает, дочка! – серьезно ответил отец. – Не будем падать духом. На все воля Божия…

На фазенде Леонсио имелся большой, грубо сколоченный сарай с голыми стенами и земляным полом, предназначенный для рабынь, которые пряли шерсть и ткали холсты.

Обстановку этого помещения составляли трехногие табуретки, лавки, прялки, моталки и большой ткацкий станок, расположенный в углу.

Вдоль стены, напротив широких окон, украшенных балясинами и выходивших в просторный внутренний двор, в ряд сидели пряхи. Было их около тридцати: негритянки, креолки, мулатки, с маленькими ребятишками, которые ползали возле них по земле. Одни пряхи разговаривали, другие напевали, чтобы скоротать долгие часы своего трудового дня. Там можно было увидеть женщин любого возраста и цвета кожи: от старой африканки, хмурой и тощей, до пухлой веселой креолки, от черной как смоль негритянки до почти белой мулатки.

Среди женщин-прях выделялась одна молоденькая девушка, самая изящная и красивая, какую только можно себе вообразить в подобном месте. У нее было стройное и гибкое тело, нежное личико с несколько полными, но четко обрисованными губами – чувственными, влажными и алыми, как чудоцвет, только что распустившийся погожим апрельским днем. Черные глаза ее были не слишком большими, но искрились живостью и озорством. Черные же вьющиеся волосы могли бы стать украшением любой европейской аристократки.

Однако она носила их на мужской манер, короткими и очень сильно завитыми. Это нисколько ее не портило, наоборот, придавало ее насмешливому и жеманному личику неожиданное очарование. Если бы не маленькие золотые сережки, дрожавшие в миниатюрных и аккуратных мочках ушей, и волнующие груди, которые, как два шаловливых козленка, подпрыгивали под прозрачной рубашкой, вы могли бы принять ее за плутоватого и дерзкого подростка. Вскоре мы узнаем, каким исчадием ада было это создание, носившее красивое имя Роза.

Тот, кто захотел бы внимательно прислушаться, среди однообразного шелеста вращавшихся колес и заунывного пения, размеренного гула безостановочно работающего ткацкого станка и визга детей услышал бы следующий разговор. Несколько прях, среди которых была и Роза, робко, вполголоса толковали между собой.