Книга Эксклюзивные права на тело, страница 48 – Саша Кей

Ловлю себя на том, что нервничаю всё сильнее и уже плохо контролирую руки. Они сами тянутся то поправить прядь волос, выбившуюся из пучка на шею, то покрутить цепочку.

— Сама посуди, разве стала бы ты ради чужого человека так подставляться, чтобы украсть компромат у Зинина? А потом нас с тобой видели в ресторане. Кстати, ты отлично смотрелась в моём пиджаке, фотографии выйдут очень романтичными.

— К-какие ф-фотографии? — шалею я.

И чтобы хоть чем-то занять руки, беру бокал.

— Ты не заметила слежку? — приподнимает Ярослав брови. — С другой стороны, это хорошо, что они будут знать, что ты моя женщина.

Я вздрагиваю.

Он не сказал: «они будут думать», он сказал: «они будут знать».

Да что Корельский себе позволяет?

Собираясь высказать ему всё, что я думаю по поводу его манипуляций, я резко подаюсь вперёд, забыв про бокал в руке.

От этого движения вино выплёскивается через край, попадая мне на руку и заливая шёлк платья.

— Чёрт! — я вскакиваю и ищу глазами салфетки, стараясь не смотреть на то, что стало с тканью.

От вида тёмного, похожего на кровавое, пятна мне становится плохо.

Восемь лет прошло, а меня всё ещё иногда накрывает.

— Эмма, — хмурится Корельский, — ты побледнела. С тобой всё в порядке?

Нет, не в порядке, но сказать я об этом не могу. Голоса нет. Горло словно сковано ледяными обручами.

И пульс стучит в ушах нарастая, когда, промокая пятно протянутой мне Ярославом тканевой салфеткой, я вижу розовые разводы на белом полотне.

Даже мутить начинает.

Словно в сломанном проекторе прокручиваются цветные диафильмы воспоминаний из прошлого, которое я стараюсь забыть, когда апрельским тёплым вечером я сидела в пыли на асфальте недалеко от родногоподъезда, и руки мои были в крови.

Не моей.

— Эмма, тебе что-нибудь нужно? — голос за дверью ванной неимоверно раздражает.

Я сбежала прямо из-за стола. Корельский, наверное, думает, что я психопатка.

Очень даже может быть, что он прав.

Ворвавшись в спальню и заперевшись в прилегающей к ней ванной, я срываю с себя платье и теперь судорожно пытаюсь отстирать его в раковине.

Может, и отстирала. Шоколадный шёлк, намокнув, потемнел, и пятна не видно, но я уже не могу остановиться. Меня мутит, и голова начинает болеть всё сильнее.

Я словно опять там.

Мне даже кажется, что вокруг сла́бо пахнет цветущей форзицией, которая росла у нас во дворе.

— Эмма, если ты не можешь говорить, стукни в дверь, — Ярослав старается говорить со мной мягко, но стальные нотки проскальзывают всё равно.

Он чертовски прав. Не могу говорить.

Я тогда наговорилась на всю оставшуюся жизнь. И теперь в моменты стресса расхлёбываю последствия. Но как же так? Таких приступов давно не было, я думала, всё забылось, что я справилась.

— Эмма, не заставляй меня вышибать дверь.

Плюхнув в раковину тяжёлый, мокрый ком, я на психе резко отстукиваюсь.

Что-то в словах Корельского меня напрягает, но сейчас я не могу внятно соображать. Я чётко осознаю, что всё в порядке, я в безопасности, и на платье всего лишь вино, но меня колотит.

И стоя́щий за дверь Ярослав меня нервирует.

— Ладно, — удовлетворяется моим стуком он. — Я рядом, если что-то нужно. Моя спальня напротив, помнишь?

Чтобы опять не провоцировать Корельского, я ударяю по двери.

В ответ тишина. И когда проходит несколько минут, а меня не достают, я понимаю, что, наконец, осталась одна. Забираюсь под тёплый душ и стою, пока меня не перестаёт трясти, и только после этого до меня доходит, что я не смыла косметику. Кошусь на себя в зеркало, краешек которого доступен для моего обзора. Так и есть. Чёрные потёки туши, тоналка пятнами и так называемые усы Мерло. Следы от красного вина́ в уголках губ.