Книга Ставка на невинность, страница 51 – Саша Кей

— Где я могу переоде…

Слова застревают в горле, потому что Герман, не заморачиваясь, снимает водолазку, вызывая у меня при этом слюноотделение.

— Тут. В свою спальню я тебя не пущу, а то ты опять начнешь свои динамо-штучки, — склочничает Бергман.

Я аж давлюсь от такой наглости. Во-первых, обвинения откровенно несправедливые, а во-вторых, просто не надо ходить за мной в спальню, когда я там переодеваюсь! Похоже, такой вариант Гере в голову вообще не приходит.

— Ну без спальни я обойдусь, есть же ванная и ещё одна комната. Это же, очевидно, трёшка.

— Разведываешь? Или ты там опять голая? — взор Бергмана буравит джемпер на груди.

— Не голая, — фыркаю я.

— Тогда тут переодевайся. Я не верю тебе на слово.

Ах ты говнюк! Смутить решил?

Психанув, отворачиваюсь и стаскиваю джемпер.

— У тебя до сих пор следы от купальника, — задумчиво комментирует Герман, судя по всему и не подумавший отвернуться.

— Что тебя удивляет?

— Я думал ты на пляже в гидрокостюме загораешь…

— В следующий раз буду без купальника, чтоб тебя не смущать, — ржу я и тянусь за свитером.

— А мой подарок почему не носишь? — слышу я в недрах вязаного кокона.

Ну, писец вообще.

— Я чередую подношения поклонников, — рявкаю я.

Вопросики у него, конечно.

Бергман затыкается.

Натягиваю свитер, и меня почти прибивает к полу, как одинокую камышину.

Обернувшись к Герману я честно обещаю:

— Я сдохну.

Зверюга жутко колется, и от нее все чешется.

Поскрёбывая перси, я уныло смотрю на Бергмана, который в отличие от меня даже в этом ужасе выглядит охренительно. Такой себе суровый мамин пирожочек, который сейчас скинет шкурку, под ней… Ой. Об этом не будем.

— Мы быстро. Я не в том настроении, чтобы это все затягивать.

Пока Гера закрывает квартиру, из соседней двери высовывается давешний пацан.

Я к этому готова и с интересом жду его очередного пассажа.

Окинув меня взглядом, он пялится в район моей груди, которая благодаря свитеру выглядит, как будто я полродины вскормила.

— Какие тыквы! — искренне восхищается он.

— Так, — рычит Бергман. — Это мои тыквы, и я их ем. А ты по своей тыкве сейчас у меня получишь.

Ойкнув, пацан скрывается за дверью, и до нас доносится:

— Мам, Гера совсем плох. Он теперь сыроед!

Бергман медленно закрывает глаза, делает долгий выдох и под мое хихиканье толкает дверь к Розе Моисеевне.

Она не заперта, и нас сразу встречают вкусные запахи выпечки и специй.

Снует деловито Элька, похожая на мандаринку, в рыжей замшевой юбке и оливковой рубашечке, плывет нам на встречу Роза Моисеевна, тоже ограничившаяся скромным декором в виде кирпичного цвета шарфа.

— Хорошо, что хоть вы вовремя, — радуется она, пока я сверлю рыжую ненавидящим взглядом. Вот что я ей сделала? Все люди как люди, одна я как бахчевая грядка. — А то некоторые Федорасы так до сих пор и не приехали…

Эля, строя невинный вид, лишь молча разводит руками. Мол, ты попала под раздачу.

— Что за Федорасы? — шепотом уточняю у Бергмана.

— Раевский.

— Он же Олег, — удивляюсь я.

— Он многогранный.

Элька встревает, чтобы тему ее парня оставили в покое:

— Пока групповое фото откладывается, давайте я вас вдвоем пофоткаю.

— Не надо! — в один голос мы с Бергманом открещиваемся.

— Надо-надо, — Роза Моисеевна сверлит нас своим прищуром. — И что это мы упираемся? Неужели стесняшки?

Герман, как главная стесняшка, закашливается, а я покрываюсь красными пятнами, вспоминая нашу последнюю встречу.