Книга Телохранитель Генсека. Том 5, страница 124 – Петр Алмазный, Анджей Б., Юрий Шиляев

В помещении было по-подвальному прохладно, но его вдруг бросило в жар. Крупные капли пота выступили на лбу, на висках, стекли на глаза, и он даже не пытался их стереть. Митрохин поднял руки, инстинктивно желая закрыть лицо ладонями, спрятаться. Но посмотрел на наручники и из его груди вырвался отрывистый, короткий вздох, будто его ударили под дых. Один раз. Затем еще.

Сначала он просто прошипел, сжав зубы так, что казалось, они вот-вот треснут:

— Ненавижу…

Его, что называется, «прорвало». Он зарыдал, судорожно всхлипывая, его плечи тряслись. А потом, сквозь слезы и слюну, архивариус заговорил. Быстро, яростно, выплескивая наружу годы молчания, годы злобы, годы отчаяния. Поток слов, обвинений, оправданий и проклятий нельзя было остановить. Я и не останавливал, просто глянул на Газиза. Казах уже включил диктофон и держал его так, чтобы ни одно слово Митрохина не пропало даром.

— Это вы… Вы меня угробили! Вы сами довели меня до этого! А сейчас, конечно, всем удобно рассуждать. Мол, Митрохина недолюбливали, в нем чуяли не своего. Меня… жалели. Жалели, как жалеют калеку, на которого свалилась крыша, которую он же и строил.

Когда-то и я горел. Да, я! Поверите? Гордился даже стенами на Лубянке, этим чувством избранности. Был готов рвать глотку за Родину, ехать, куда пошлют. И меня послали. Заграница… экзотика… А эта «экзотика» оказалась кромешной дырой. Адская духота. Вечная пыль, въевшаяся в кожу, и смрад от нечистот. Местный врач, вызывать которого к сыну было страшно, пах араком и сушеными травами. А моя «разведдеятельность»? Я — белый, как простыня, русский медведь, бреду по базару, где все на меня косятся. Каждый мальчишка видит: чужак. Это все равно что ЦРУ отправило бы негра в летней одежде торговать мороженым в Норильске. Провал был запрограммирован. Я этот Ливан до сих пор в кошмарах вижу!

Я отметил, что в моей прошлой реальности обычно писали, что Митрохин был резидентом в Израиле, но оказывается — в Ливане. Не знал этого. Однако слушал, не перебивая. Понимал, что катарсис Митрохина неизбежен. Впрочем, еще выезжая из Москвы, я именно на это и рассчитывал. У человека, который увидел крушение своих надежд на восстановление справедливости — пусть таким извращенным образом — неизбежен нервный срыв.

— Я не был создан для этого, — говорил Митрохин, почти без пауз, торопливо, будто спешил избавиться от накопившегося за годы раздражения. — Не умел хлопать по плечу, втираться в доверие с похабным анекдотом. Для меня каждый разговор был пыткой, игрой, к которой у меня не было таланта. И в личном деле появилась официальная резолюция: «К оперативной работе непригоден. Неконтактен». Заклеймили, как бракованную корову.

А потом… потом случилось это. Мой Сережа. Сначала просто температура, думали, акклиматизация. А потом… эти горящие щеки и вялые, как тряпки, ножки. Полиомиелит. В нормальном месте, может, и спасли бы. Но этот местный эскулап… он только плечами пожимал. Я до сих пор помню запах больничной палаты — смесь хлорки и отчаяния. И тихий плач сына. Можно было отправить его во французский госпиталь. Там был от благотворительного фонда. Но нельзя. Мне отказали.

Я сломался. Да, я запил. Не оправдываюсь. Я просто искал хоть какую-то дыру в реальности, куда можно было провалиться. Кто посмеет меня осудить? Тот, кто не держал на руках своего ребенка, чье тело превращается в тюрьму?