Книга Телохранитель Генсека. Том 5, страница 125 – Петр Алмазный, Анджей Б., Юрий Шиляев

Меня, конечно, отозвали. Пьющего провалившегося неудачника. По всем статьям — вышвырнуть к чертовой матери. Но кого-то наверху совесть заела. Я помню, как глядя куда-то мимо меня, в кадрах сообщили о переводе в архив.

И оказалось, что это — мое. Тишина. Порядок. Стройные ряды папок. Здесь моя педантичность и моя нелюдимость стали преимуществом. Я стал незаменимым человеком. Мне, конечно, «милостиво» предлагали снова попробовать себя в поле — но кто бы стал делать мою работу? Какой-нибудь вертлявый выпускник истфака, который в отчете фамилию перепутает? Так я и остался навечно прикован к своему столу, к этой пыли. Хотя иногда казалось, что все это, — он поднял скованные руки и показал на ряды папок на полках, — все это не история. Это тлен.

Вот они, молодые да ранние, выстраивались перед моим окошком. Щеголи. От них пахло не бумажной пылью, как от меня, а заграничным одеколоном и беспечностью. Смотрели сквозь меня, будто я — деталь интерьера. А сами щеголяли в этих самых итальянских туфлях, которые купили в Милане, или в Лондоне. И этот их снисходительный тон, их разговоры: «Как-то в Париже»… или «На том рауте в Женеве я так и сказал тому наглому американцу…» Перед кем рисовались? Передо мной или друг перед другом?

А я каждый раз сидел у своего окошка, принимал у них документы и думал: «Я ведь мог бы быть одним из них»… Мог бы! Я тоже когда-то горел, я тоже был готов на всё. Но не вышло. Меня сломали, а потом поставили смотреть, как другие проживают мою несбывшуюся жизнь.

Смотрел на этих щеголей и думал, что после работы меня ждет не ресторан, как их. Меня ждет моя квартирная клетка. Инвалидная коляска сына и этот вечный укор в глазах Сережи. Ждет уставшая, измотанная до последней степени жена, у которой в глазах та же безысходность, что и у меня. И запах… запах лекарств и отчаяния, который, кажется, въелся в стены.

А утром — снова в это окошко. Снова смотреть, как чужая, яркая, блестящая жизнь мелькает перед самым носом. Год за годом. День за днём.

Как мне хотелось отомстить! Так отомстить, чтобы вам всем небо с овчинку показалось!!! Чтобы ваша позолоченная жизнь рухнула с таким грохотом, который заглушит все ваши самодовольные смешки.

И я мстил. Это все, — он снова махнул руками в сторону стеллажей, — моя месть. Я думал, что буду мстить не как взбешенный человек. Нет. Я отомщу как архивариус: методично, хладнокровно, без суеты. Выверяя каждый удар. Каждая вынесенная мною бумажка будет кричать о вашем предательстве, о вашей лжи. И когда грянет этот гром, вы поймёте, кто все эти годы сидел в тени своего окошка. Поймёте, наконец.

— Но почему вы не сделали ни одной попытки вывезти хотя бы часть своих запасов? — Воспользовавшись паузой, задал я вопрос, который не давал мне покоя. — Или, все же попытки связаться резидентурой западных стран все же были?

— Ну я же не дурак, — Митрохин, выплеснув эмоции, снова заговорил спокойно. — Я бы давно уже сбежал. Со своим архивом. С частью его. Потом бы вывезли остальное. Вы что, думаете, я трус? Нет. Я сначала хотел в круиз вокруг Европы поехать и там остаться, даже путевку купил. И даже разрешение на выезд получил. Кинули, как подачку. Потом на ездил на Сахалин, думал в Японию переправиться. Там недалеко. Стоял на берегу пролива Лаперуза, смотрел вдаль и думал. Ну уеду я, ну устроюсь там хорошо, а жена? А ребенок? Что с ними будет? Они же без меня погибнут тут. А здесь… здесь дослужился бы до пенсии, ну может майора бы дали. Потом всунули бы в руки дохлый букетик, сказали бы, мол, Василий Никитич, мы вас никогда не забудем, и вытолкали бы за дверь. Двери бы не успели закрыться, как меня забыли бы.