Книга Телохранитель Генсека. Том 6, страница 97 – Петр Алмазный, Анджей Б., Юрий Шиляев

Руфь Боннэр оказалась приятной женщиной без возраста. Характерные семитские черты лица, пышные волосы с редкими седыми прядями, домашнее платье с кружевным воротником и на ногах мягкие туфли без задников, которые назвать тапочками язык не поворачивался.

— Проходите, пожалуйста, молодые люди. Нет-нет, что вы, разуваться не надо, — она взмахнула руками, увидев, что Карпов начал снимать ботинки.

— Я не очень люблю вашу контору, но раз пришли, значит это важно, — и она поманила нас за собой. — Проходите в гостиную, молодые люди.

Здесь тоже был запах, свойственный, наверное, только этой квартире. Аромат старого дерева, начищенного паркета и едва уловимый аромат лилий. Я поискал взглядом, но цветов нигде не увидел.

Прихожая была просторной, с высоким потолком. Здесь царила тишина. Не мертвая тишина, а скорее мудрый покой прожитых лет.

По паркету, который едва слышно поскрипывал под ногами, я прошел в гостиную. Окна, высокие, почти от пола, выходили водвор-колодец. Свет фонарей, проходя сквозь густые ветви лип, ложился на ковер причудливым узором, прямо на застывший сложный орнамент.

Комната дышала историей. Она не была похожа на музей, нет, здесь жили, и это чувствовалось. У стены рояль «Беккер», его полированная черная поверхность, как зеркало, отражала блики хрустальной люстры. На крышке лежали раскрытые ноты. На резном дубовом комоде стояли массивные часы с бронзовыми стойками, рядом фарфоровые статуэтки. Рядом большая фарфоровая чаша с яблоками. Пахли они одуряюще. Интересно, откуда такие свежие?

Главным сокровищем этой комнаты были книжные шкафы, занимавшие одну стену с пола до потолка. За стеклами в идеальном порядке стояли тома в синих, зеленых, коричневых переплетах.

Атмосфера здесь была иной. Не давила, как в конуре у Семенова, а, напротив, возвышала. Каждый предмет мебели, каждая книга, каждый луч света, падающий на паркет говорили о порядке, уме и достоинстве.

Хозяйка села на краешек черного кожаного дивана с очень высокой спинкой. Над диваном картина в тяжелой золоченой раме. Я не уверен, что смог бы определить школу, что-то из работ ранних советских пейзажистов, цветущий луг под закатным, почти фиолетовым небом.

Перед диваном низкий круглый стол и два кресла рядом. Хозяйка предложила сесть и только потом спросила:

— Слушаю вас? — ее красиво изогнутые брови приподнялись, в глазах, золотисто-коричневых, почти янтарного цвета, светился вопрос.

Глядя в глаза матери Елены Боннэр, я понял о каких «искрах света» говорил бывший супруг, Иван Семенов.

— Руфь Григорьевна, у меня к вам несколько вопросов по поводу вашей дочери.

— У меня нет дочери, — спокойно ответила Руфь Григорьевна. — Та женщина, что приехала с Ирака, не моя хорошая еврейская девочка. И я рада, что могу об этом заявить открыто.

— А раньше не могли заявить? — поинтересовался Карпов. — Что вам мешало?

— Или кто? — уточнил я и добавил:

— Не ошибусь, если назову фамилию Микоян?

Руфь Георгиевна вздохнула.

— От этих Микоянов Лене всегда одни беды были. И молодая была, хорошо, вовремя на фронт ушла, как чувствовала. И потом. Как я не хотела, чтобы она ехала с той экспедицией, но Анастас Иванович упросил. Сказал, свой человек нужен ему там. А я ему еще за это все должна, — она подняла руки, браслеты созвоном съехали с запястий к локтям, и сделала круговой жест, будто хотела обхватить все сразу — стены, мебель, картины.