Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 20 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Я, запинаясь, выложил свой рассказ. Про ярмарку, про смерть батьки Матвея на тракте, про одинокую могилу у дороги. Про графа — умолчал. А про встречу с абреками рассказал — иначе будут вопросы, откуда у мальца лошадки взялись. Голос немного дрожал, и это была не игра — это были эмоции пацана, которые частично достались и мне.

Есаул слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, а потом тяжело вздохнул.

— Понял, сынок! Принимай соболезнования. Дело это скорбное и спуску не терпит. Документы надо оформить, как положено, честь по чести. Глядишь, и отыщут тех варнаков. Подожди-ка на улице, вызову, как все справлю.

Меня выпроводили на крыльцо. Я стоял, прислонившись к теплой стене, и гладил гриву одной из трофейных лошадок.

И тут по улице, звякая шпорами и поднимая клубы пыли, проехали трое всадников. Двое — в форменных мундирах, а третий… Я замер, леденея изнутри. Третий, в дорогом сюртуке, с надменным лицом и тростью в руке, лениво окинул меня взглядом — и этот холодный взгляд был мне знаком. Пальцы сжали гриву лошадки. Холодок пробежал по спине, заглушая боль в ранах.Не страх, а холодная ненависть. Это был он — Жирновский…

Его взгляд скользнул по мне, и на миг в глазах мелькнуло не равнодушие, а… оценка? Припоминание? Нет, узнать он не мог. Но он увидел что-то другое — оборванного, но не сломленного казачонка.

Я замер, вжимаясь в стену, стараясь стать незаметнее. Внутри все сжалось. Вот он, ублюдок, в нескольких шагах! Живой, разодетый и самоуверенный.

«Узнал? Черт подери, узнал ли он меня⁈ — пронеслось в голове. — Он что, не помнит мое лицо? Для него я был всего лишь грязным казачонком — одним из многих подобных. Мелькнул и вылетел из памяти.»

Жирновский что-то сказал своему спутнику в мундире, тот засмеялся, и троица двинула дальше, поднимая за собой облако пыли.

Я стоял, пока они не скрылись из виду, и только тогда выдохнул. Рука сама потянулась к запястью, к трем точкам, ища опоры. Адреналин отступал, оставляя привкус ярости. Так вот оно как. Чуть не убили, бросили подыхать в амбаре, как падаль — и даже не запомнили. Для него это было рядовым делом — вроде пнуть собаку.

Мысленно я уже приставил ствол к его холеному затылку и нажал на спуск. Но тут же, будто ледяной водой окатило, пришло отрезвление.

«Жаловаться есаулу? Да меня тут же примут как вора! Вспомнят и пропавшую буженину, и долбаную кастрюлю со щами, одеяло и ружье Семеныча. Для них — вполне весомые доказательства. А слово графа против слова сироты-казачонка? Закон тут на стороне сильного.»

Нет, нытье — не мой путь. Мой путь — терпение и холодная злость. Запомнил я его хорошенько. И свое ему еще верну. Не сейчас, но обязательно — и с торицей!

Я дал себе этот зарок. Это было уже не мальчишеское желание отомстить, а холодная, взрослая решимость.

— Эй, хлопец! Григорий! Прохоров! — Голос есаула выдернул меня из мрачных дум.

Я резко обернулся. Степан Игнатьевич стоял на крыльце, опершись о косяк, и глядел на меня:

— Иди сюда. Потолкуем.

Я старался не хромать — спина, черт бы ее побрал, все еще давала о себе знать. Поднялся по скрипучим ступеням и вошел в прохладную горницу.

Есаул грузно уселся за стол, отодвинув кипу бумаг.

— Ну, слушай сюда, сынок. Дело твое я оформил уж. Донесение о гибели твоего батьки, Матвея Игнатьевича, отправим в Ставрополь Наказному атаману Кавказского линейного казачьего войска Рудзевичу. Они уж там будут разбираться,им положено. Только вот дело, выходит, куда сложнее и горше. Из Волынской пять дней назад весточка пришла.