Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 110 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Мы еще немного поработали в этом ритме. Потом он отступил, взял в левую руку короткий кинжал.

— Теперь смотри. Обоерукие бойцы, — он помахал клинком и кинжалом. — У тебя, грубо говоря, две руки. Правой рубишь, левой врага режешь, подцепляешь, кисть отсекаешь. Понимаешь? И это далеко не всегда с двумя шашками. Чаще у нас на Кавказе как раз в левой руке кинжал добрый держат.

— Похоже на ножевой бой, — сказал я.

— Дурья твоя башка, — фыркнул Семен. — Я о другом. Когда против тебя такой мастер встанет, запоминай: к нему ближе, чем на три шага, лучшене подходить, если не уверен. Особенно если две шашки у него. Он вокруг себя круг устроит, словно кокон — и все, что в него попадает, будет шинковать. Мастеров таких немного осталось, но имеются.

Он сменил кинжал в левой на шашку, сделал несколько быстрых связок. Клинки описали невероятную фигуру. С первого взгляда казалось, что она была хаотичной, но я-то понимал, что там все по уму.

— Бают, — Семен чуть усмехнулся, — что мастера бывало и пулю из кремневого ружья отбить успевали. И у меня такое разок в бою было у самого. Но говорят, в старину такие были воины, что и пулей не возьмешь. Эх… Умирает, Гриша, это искусство потихоньку. И один из этих мастеров был пращур твой, Прохоров Алексей. Много про него слыхал. Потом как-нибудь поведаю.

Он убрал шашки и достал другой, смутно знакомый мне клинок.

— А вот это, — сказал он, — совсем из другой сказки. Рапира. С испанского, говорят, так и переводится — меч для городской, гражданской одежды.

Он бесшумно провел клинком по воздуху.

— Тут не рубка, тут колоть надо. Ежели по дворянским правилам — поклоны, секунданты, перчатки кидают, малохольные. Это не бой, это представление, хоть и кровавое порой. В настоящем деле, — он кивнул на шашку, — такой ерундой никогда не майся. Коли есть угроза — руби к чертям собачьим. А рапира, шпага — для господ, пущай развлекаются.

— Как японская катана? — не удержался я.

Семен прищурился.

— Слыхал я от офицеров про такие азиатские клинки, — признал он.— Но видывать не доводилось. Говорят тоже при гражданской одежде носят, как знак дворянского сословия. Но в тесной комнате гнутся, а шашка наша и в степи, и в сарае рубит будь здоров. Так что не завидуй узкоглазым, у нас свое есть. Где, Гриша, родился, там и пригодился.

Мы еще с полчаса отрабатывали шаги, уходы, короткие выпады. Пот катился по спине, воздух в сарае стал тяжелее, в голове, наоборот, прояснилось.

Наконец Семен махнул рукой.

— Хватит на сегодня. А то вдруг опять пьяный медведь нападет, а ты уставший, — расхохотался он. — Скажут потом казаки, что казачонка Феофанович загонял.

Он еще посмеялся, и мы вышли во двор. Семен плеснул воды в ушат, я ополоснул лицо, зачерпнул ковшом.

— Семен Феофанович, — начал я, когда дыхание хоть немного успокоилось, — я заодно совет спросить хотел.

— А, —он усмехнулся. — Говори.

Я коротко рассказал про сады с яблоками. Как мы с Асланом там лазили, как на нас пьяный медведь вывалился, про склон, деревья, требующие ухода доброго, про замысел делать крепкие напитки не «абы как», а по уму. И добрые, для людей, не шмурдяк какой.

Семен слушал, не перебивая. Только иногда кивал, когда я описывал рельеф и примерно сколько там яблонь.

— По уму нужен отдельный погреб под энто дело, — закончил я. — Тот, что есть, мал больно. Надо все по науке устроить. Еще и перегон под крепкое ставить. Вот и думаю — может, подскажете что?