Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 6 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Сапсан издал короткие раздраженные звуки, будто в упрек. Я тихо хмыкнул и погладил его по голове. Птица не отступила, позволила себя тронуть. Перья на загривке встопорщились, Хан нахохлился.

— Погоди уже, все будет, — пообещал я.

Потянулся в сундук и выудил оттуда знакомую кастрюлю. Помню, в день, когда я впервые пришел в себя в этом теле, она, наполненная щами, стала одним из первых трофеев — и, признаться, сильно помогла мне тогда не отбросить коньки в лесу.

Теперь это была просто емкость для хранения мяса, которым я подкармливал своего сокола. Когда был в сознании — регулярно, но Хану все равно изредка приходилось добывать пропитание самому.

В кастрюле лежали мелко нарезанные куски подсвинка, того самого, что я когда-то добыл на охоте. На вид — как свежие, будто вчера разделывал дичь. Надо будет пополнить запасы, а то скоро закончится.

Я взял три кусочка и положил перед Ханом. Сокол тут же прыгнул, схватил добычу клювом и отступил в сторону, переминаясь с ноги на ногу.

Хан клевал жадно, придерживая когтями мясо и вырывая клювом небольшие кусочки, каждый раз дергая головой. Перья распушились, он быстро расправлялся с едой. Периодически вертел головой, не подпуская никого к своей добыче. От этого вида мне захотелось улыбнуться еще шире.

— Вот так, — пробормотал я. — Совсем голодный попугай, а?

Хан, разумеется, ничего не ответил, полностью сосредоточившись на еде. Наша связь с ним заметно крепла — я уже начинал понимать его желания на каком-то интуитивном, почти ментальном уровне.

Когда Хан расправился с первой порцией, он поднял на меня взгляд — явно просил добавки. Я положил еще два кусочка. Теперь, думаю, точно будет достаточно.

— Последний, Хан, — сказал я. — Нельзя переедать, а то в бройлера превратишься и летать не сможешь.

Сокол на секунду перестал жевать, глянул на меня внедоумении, но тут же продолжил трапезу. Пару раз щелкнул клювом, провел им по перьям на груди и только после этого довольно встряхнулся.

— Все, столовая закрыта, — сказал я, убирая кастрюлю обратно в сундук. — Обжора ты, хан-батыр.

Пока птица насыщалась, я тоже приговорил пару кусков пирога с мясом и запил кружкой кваса, которые лежали в сундуке еще с Волынской как неприкосновенный запас на такой случай.

Самочувствие было так себе. Плечи и руки уже начинали отходить, а вот голова ныла. Видать, крепко меня приложили. Типичные признаки сотрясения, разве что пока не тошнит после еды. Надо было решать, что делать дальше.

Прятаться здесь уже не имело смысла. Обдумывая на ходу дальнейшие планы, я направился собрать трофеи с трех стрелков, что на меня выскочили. Такое дело я пропустить не мог.

У них оказалось три дульнозарядных разнокалиберных ружья. У каждого на поясе — по ножу, один вполне неплохой выделки. По карманам — немного медяков. Больше ничего интересного мне не попалось.

Мысли снова вернулись к своим: Яков, Степан, Андрей Павлович. Я точно помнил, как Афанасьева зацепило. Скорее всего, не смертельно, но и точно не царапина. Раз казаки смогли вырваться, значит, штабс-капитана не бросили. Наверняка направились в Георгиевск — Афанасьеву явно нужен был эскулап.

От усадьбы до Георгиевска добираться прилично: сначала до тракта, потом еще от него. Если я двинусь пешком, да еще в таком состоянии, то в лучшем случае топать придется весь день.