Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 75 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Я вздохнул:

— И что дальше, Степан Михалыч, не томи, — спросил я.

— Дальше положили его в дальней горнице. Шибко просил никого к нему не пускать, только тебя, коли объявишься. И чтоб, если кто спросит, отвечать, мол, не было никого.

Степан помолчал.

— А через пару часов явились жандармы.

Вот так всегда. Не успел войти — уже начинается веселая жизнь.

— Много их было? — спросил я.

— Трое. Да еще один в штатском рядом мордой кривил. Спрашивали, не останавливался ли у меня проезжий поручик такой-то, — он назвал фамилию, но я ее не запомнил, — или человек на него похожий.

— И что ты им?

— А что я? — развел руками Степан. — Сказал, что люди бывают разные, туда-сюда ездят. Один был, да задержался ненадолго, поел и уехал.

Михалыч скривился.

— Они по двору прошлись, в конюшню заглянули, хотели по комнатам пройтись. Да я сказал, что раз досмотр, то только через атамана Клюева. Это все-таки станица, и правила здесь наши станичные. Они только поморщились да ушли, — Степан пожал плечами.

Я невольно усмехнулся. Картина рисовалась очень знакомая, хоть время и другое.

— И что теперь?

— А теперь по станице слух кто-то пустил, — Степан понизил голос. — Будто в Горячеводской скрывается важный преступник. То ли за измена на нем, то ли участие в каких-то делах против государства. Люди у нас языками любят чесать.

Он наклонился ближе:

— А он у меня тут лежит. И если узнают — снимут шкуру и с него, и с меня, ну и с тебя за компанию. И на кой, прости Господи, я в это ввязался, — он перекрестился.

Я откинулся на лавке, глядя на него.

— А как ты понял, что он по мою душу?

— Так он, как в себя пришел, первое, что сказал — «Прохоров Григорий». Точнее, промычал. Я подумал, бредит. А потом еще говорил чудные слова, еще про тайну и опасность. Но многого было не разобрать.

— А «чудные слова» какие?

Степан помялся.

— «Ласточкино гнездо». Три раза повторил — я запомнил.

Я сразувспомнил Георгиевск, штабс-капитана Афанасьева, его пристальный взгляд.

«Мой человек может выйти на тебя, — говорил тогда Афанасьев. — Если назовет пароль — „Ласточкино гнездо“, не сомневайся, это он. Помоги ему».

— Имя говорил?

— Алексей, кажется, — Степан поморщился. — Фамилию не расслышал. Либо я чего напутал.

— Алексей, значит… — повторил я. — Пошли, знакомиться будем.

* * *

Дальняя горница встретила нас полумраком и запахом крови. Лампа стояла на табурете у стены. Не сильно освещая тесную комнатушку.

На лавке у стены лежал человек. Сверху его частично накрыли старым полушубком, отчетливо виднелась повязка на боку. Лицо белое, с синевой под глазами. Волосы прилипли ко лбу.

— Алексей, — позвал я, присаживаясь рядом. — Алексей, слышишь меня?

Он дернул веками. Губы шевельнулись и только. Я наклонился ближе.

— Говори уже, пока не передумал, — буркнул я.

Взгляд мутный, но цепкий. Он буквально впился в мое лицо, будто сверял с тем, что ему описывали.

— Григорий Прохоров? — еле слышно спросил он.

— Он самый, — ответил я. — Ты, значит, от Афанасьева?

— Ласточкино… гнездо… — прохрипел он, открывая глаза. — Да… Алексей… Лагутин, — выдавил он. — Худо дело, Гриша…

Голос сорвался, он закашлялся, губы окрасились кровью.

— Все, хватит пока разговоров, — я положил ему ладонь на плечо. — Если помрешь у меня на руках, Афанасьев тебе премию не выпишет и со службы погонит. Давай-ка сначала глянем, что у тебя там за художества на боку.