Онлайн книга «Жуков. Зимняя война»
|
В народе, в армейской среде, даже среди высшего комсостава ходили шепотом леденящие душу истории. О страшной подозрительности. О безжалостных чистках. О ночных арестах. О немилости, которая падала, как гильотина, на вчерашних героев. Сидя в салоне мягко покачивающейся на рессорах «эмки», глядя на огонек папиросы, я чувствовал когнитивный диссонанс. Человек, с которым я только что говорил, производил впечатление железной, но рациональной силы. Силы, которая, пусть и жестокими методами, ведет страну к единственно достижимой в этом безумном мире цели — выживанию. И этому человеку я теперь должен был следовать безоговорочно. Ему и системе, которую он олицетворял. И все же, где-то в самом основании души, под грузом впечатлений от сегодняшней встречи, шевелился холодный, неумолимый червь сомнения. А что, если молва — не ложь? Что если эта рациональность, это внимание, эта глубина — лишь одна сторона монеты? Другая сторона которой — леденящий, безличный ужас, способный в любой момент обрушиться на того, кто окажется не на своем месте, скажет не то слово, или просто перестанет быть полезным? Москва погружалась в предпраздничную суету. Впереди был Киев, округ, гигантская работа. И тихая, неотступная мысльо том, что я вступил в игру с самым опасным партнером. С тем, чью истинную сущность, возможно, не знал никто. И от того, насколько правильно я буду играть, зависело теперь не только выполнение моих замыслов, но и сама возможность их осуществить. А для этого мне нужно просто остаться в живых. 31 декабря 1939 года. Москва, временная квартира Снег за окном валил густо, бело, по-новогоднему. Вот только в душе у меня был не праздник, а тревожное ожидание — затишье между двумя войнами. Одна, с Японией, формально завершена, но не окончательно. Другая, с финнами, даже формально еще не закончена — на Карельском перешейке стоит зыбкое перемирие, и каждый день приходят сводки о новых стычках. Третья, самая большая, надвигается из Европы, и ее предчувствие куда страшнее канонады. Тем временем семейство мое готовилось к встрече Нового года. Трофимов раздобыл елку — маленькую, как решили Александра Диевна и девочки. Незачем ставить большую, ведь мы завтра уезжаем. Однако даже она, колючая и одновременно пушистая, вносила в казенное жилье новогоднее настроение. Украшений не хватило, повесили то, что было. Несколько стеклянных шаров, самодельную гирлянду из фольги, верхушку в виде красной звезды. Девочки, Эра и Элла, были уже в кроватях в соседней комнате, но не спали. Был слышен их сдавленный шепот — обсуждали, придет ли Дед Мороз. Их голоса, чистые и невинные, радовали мою задубелую на фронте душу. Александра Диевна накрыла на стол в крохотной столовой. Лицо у нее было сосредоточенное, руки двигались быстро, привычно. Видать, жизнь жены командира научила ее обустраивать быт на ходу, из ничего. Бутылка с шампанским, селедка под шубой, холодец, пирог с капустой. В центре — тарелка с мандаринами, трофеями с юга, чудом доставшимися. Они лежат, как маленькие оранжевые солнца, яркое пятно в этой суровой московской зиме. Наблюдая за супругой, я вижу не ее, не елку, не снег за окном, а карту Карельского перешейка с синими пометками финских укреплений. И другую карту — Европы, где синими стрелами уже обозначены направления возможных ударов вермахта. |