Книга Жуков. Зимняя война, страница 77 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

Затем я обвел взглядом всех присутствующих.

— Минные заграждения. Нужно плотно, с умом, перекрыть ключевые фарватеры, которыми могут пользоваться финны. И наконец, тыл. Конвои для снабжения наших баз должны ходить как часы. Ремонтные бригады на заводах — перевести на круглосуточную работу. Каждый день простоя корабля на ремонте — это ослабление давления на противника.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в голландской печке, которая, небось, обогревала еще Ушакова и Крузенштерна. Задачи были поставлены грандиозные и рискованные, они ломали многие привычные шаблоны флотской службы.

Трибуц откинулся на спинку стула, сложив руки.

— План амбициозный, Георгий Константинович. Он превращает флот из статичного наблюдателя в один из главных кулаков операции. Потребует перестройки всего управления, всей транспортной ситуации.

— Именно это и требуется, Владимир Филиппович, — ответил я. — Война идет не на море, но море должно работать на войну. Каждый ваш снаряд, упавший в финский ДОТ, сбережет жизнь десятку наших пехотинцев. Каждый потопленный транспорт — лишает финнов патронов и продовольствия. Согласуйте детали и начинайте. У нас нет времени на раскачку.

* * *

«Эмка», выделенная штабом ЛенВО, после Кронштадта, въехала в Ленинград как в другую реальность. Всего в ста километрах отсюда земля стонала от разрывов, воздух выл от снарядов и пах гарью.

Здесь же, на Невском, горели фонари, выхватывая из темноты нарядные витрины и неторопливых прохожих. Трамваи звенели, из распахнутых дверей булочных несло теплым запахом ржаного хлеба.

Никакой войны. Только легкая, едва уловимая серьезность в глазах встречных военных, да усиленные патрули у мостов. А так — из ресторанов и кинотеатров выходятнарядные мужчины и женщины. Мчаться на катки пионеры с коньками под мышкой.

Этот контраст был оглушительнее любой канонады. Там — кровь, грязь, смерть, расчеты и планы, воплощенные в приказах. Здесь — мирная, почти сонная жизнь огромного города, который даже не почуял дыхания близкого фронта.

Я приказал шоферу остановиться у ресторана на Кировском. Ресторан был полон. Дым сигарет, звон приборов, сдержанный гул разговоров. Никто не говорил о войне. Обсуждали премьеру в БДТ, скандал с распределением квартир, планы на выходные.

Я сидел за столиком у стены, ел борщ и котлеты, и каждый кусок становился комом в горле. Я думал о тех, кто сейчас вмерзал в снег на захваченных рубежах, о запахе карболки в медсанбате, о медсестре Зине. А вокруг смеялись, флиртовали, спорили о кино. Две вселенные не соприкасались.

Ординарец Трофимов, встретивший меня у «Астории», сразу доложил:

— Вещи разместил, товарищ комкор. Номер на втором этаже окнами во двор. Там тихо, не то то у нас на передке.

Гостиница тоже жила своей жизнью — приглушенные голоса в коридорах, запах старого паркета и воска. В номере было чисто, прохладно и пусто. На столе — свежие газеты. «Правда» и «Известия» вышли с передовицами о «провокациях белофиннов» и «мужестве красноармейцев». Ни слова о реальных потерях, о ДОТах, о морозе. Ну так иначе и быть не должно.

Я подошел к окну. Во дворе, в свете фонаря, дворник методично сгребал в кучу свежевыпавший снег. Размеренно, аккуратно. Здесь был свой фронт, свои задачи. Здесь тоже шла война — война с неведением, с привычкой к покою. Гигантская машина государства и в дни сражений должна демонстрировать свою несокрушимость.