Книга Последний герой СССР, страница 128 – Петр Алмазный, Юрий Шиляев

Менявсегда тревожила мысль о том, что происходит там, на высотах за тысячу километров. Мы выводили на орбиты спутники — для науки, для связи. Но те же самые спутники могли нести отнюдь не мирную нагрузку. Участие в гонке вооружений — это тяжелый моральный груз для всех наших ученых, но… После шестого и девятого августа сорок пятого года наш мир уже никогда не будет в безопасности. Представьте себе: ракета-носитель выводит боевой блок не по баллистической траектории, а на стабильную околоземную орбиту. Он становится искусственным спутником — крошечным, незаметным среди сотен других объектов. И он может находиться там месяцами, пассивно кувыркаясь в невесомости, как безобидный кусок металла. Его системы поддерживаются в «спящем» режиме, питаясь от солнечных батарей, ожидая единственного закодированного сигнала.

Тут в разговор включился Петр:

— И этот сигнал без всяких технических приспособлений может подать мальчишка. Да, ему около тридцатки, но по сути — трехлетний ребенок. Как он это делает — мы не знаем. Но он одновременно и здесь, среди нас, и там — в небольшом компьютере, который управляет спутником. У меня большое подозрение, что стоит Ванечке психануть или испугаться, то это явится сигналом к запуску машины возмездия. И я, признаться, не понимаю, почему этого до сих пор не случилось.

Я вздохнул и подумал: 'Мир детей — это совершенно иная вселенная. Он не имеет ничего общего с нашими, взрослыми, заученными кошмарами. Пока мы, взрослые, не возьмемся за их податливое сознание, их пугает нечто более настоящее, первобытное.

Ребенок может испугаться резкого звука дрели за стеной — не потому, что это ассоциируется со стройкой или опасностью, а потому, что сама вибрация и громкость физически ранят его хрупкий мир. Он может увидеть чудовище в причудливой тени от ночника, в складках шторы, которая колышется от сквозняка. Это страх не перед смыслом, а перед самой формой, перед необъяснимым явлением, которое нарушает привычный порядок вещей в его комнате. И это не страх даже — испуг.

Их испуг инстинктивен, чист, как лист бумаги. Он рождается из непосредственного столкновения с миром, который слишком велик, слишком громок и слишком полон непонятных вещей. Они еще не носят в голове каталог общепринятых фобий: они не боятся дедлайнов, краха экономики или того,что скажут соседи. Детский испуг — это реакция организма на непознанное. И этот испуг — важная составляющая инстинкта самосохранения.

Но потом приходит наша очередь. Мы, с нашим «опытом» и «заботой», садимся и терпеливо объясняем, чего на самом деле следует бояться. Мы вкладываем в их руки сложные конструкции социального ужаса: «не разговаривай с незнакомцами», «плохие дяди могут сделать тебе больно», «если не будешь хорошо учиться, станешь никем». Мы рисуем им призраков не в шкафу, а в ежедневных новостях, в разговорах шепотом, в наших собственных напряженных лицах.

Мы систематизируем детскую тревогу, упорядочиваем ее, как книги в библиотеке, и наклеиваем ярлыки: «социально приемлемый страх», «иррациональная фобия», «обоснованная опасность». И постепенно, шаг за шагом, мы стираем их врожденную, первобытную карту испуга и накладываем поверх нее свою карту страха — взрослую, изношенную, испещренную шрамами наших собственных травм.