Книга После развода не нужно возвращать, страница 17 – Катя Лебедева

— А я хочу, чтобы он был моим папой, — вот так просто по-детски заявляет с грустинкой, и от этих слов у меня замирает сердце. Они режут по живому, острее любых ножей.

— Это невозможно, лапочка, — шепчу, отводя взгляд. — Он… он далеко. Я даже не знаю, где он сейчас. И он нам чужой. Так не бывает.

Мне так противно, так больно обманывать ее, но я не могу сказать правду. Не могу разрушить тот вымышленный образ «хорошего папы», который она, видимо, себе создала.

Алиса мгновенно становится грустной, и она забирает у меня фотографию, прижимает ее к груди.

— Ну и пусть. Я все равно буду мечтать, что он мой папа, — говорит она с тихим, но упрямым упреком. — Он такой добрый. И он тебя крепко-крепко обнимает. Значит, он тебя любил.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается и уходит в свою комнату, а я сижу,парализованная виной и болью, и смотрю на ее комнату. Мне нужно идти к ней, объяснить все, обнять, но ноги не слушаются.

Телефон снова подает признаки жизни, но на этот раз сообщение. Я машинально протягиваю руку и смотрю. Незнакомый номер, но я с первого взгляда понимаю, кто это. Сердце замирает.

«Ты хорошо отреагировала на новость о нашем ребенке. Поэтому приглашаю тебя через неделю на гендерную вечеринку. Мы будем ради, если ты хотя бы этот момент разделишь с нами, раз не пришла на свадьбу. Глеб»

Я читаю эти строки раз, другой, третий. Во рту пересыхает.

Хорошо отреагировала?

Да я просто была парализована от шока!

Палец сам находит нужную иконку, и я блокирую номер. Резко, без сомнений, потом тихо, горько усмехаюсь.

Гендерная вечеринка. Они будут резать торт, а я должна этому аплодировать?

Нет.

С меня хватит.

Я поднимаюсь с дивана, и иду к двери в комнату дочери, мягко открываю ее и вхожу. Она сидит на кровати, все так же сжимая в руках ту проклятую фотографию.

— Алиса, — тихо говорю ей. — Давай я почитаю тебе сказку.

И подумаю, как помочь тебе забыть это фото.

Ева

Мы сидим в маленьком кафе на углу моего дома. Запах свежемолотого кофе и сладкой выпечки обычно успокаивает, но сегодня я не чувствую ничего, кроме тяжелого кома в груди. Передо мной стоит латте, уже остывший. Я кручу чашку в руках, наблюдая, как на поверхности образуются разводы.

Моя подруга Юля сидит напротив. Она смотрит на меня и ждет. Мы знакомы со школы, она пережила со мной и свадьбу с Глебом, и тот кошмарный развод. С ней одной я могу говорить откровенно.

— Он пригласил меня на гендер-пати, — начинаю, не поднимая глаз от чашки, в которой давно остыл мой латте. Каждый раз, когда я вспоминаю его сообщение, по телу пробегают мурашки, смешанные с чувством глубочайшего унижения. — Написал, что я «хорошо отреагировала на новость», и поэтому удостоена чести прийти порадоваться за них.

Юля молча качает головой, на ее лице то, что я чувствую внутри, смесь отвращения и усталости. Ее молчание давит сильнее любых слов, и я понимаю, что должна выговориться до конца, иначе просто сойду с ума.

— А еще… Меня уволили, — выдыхаю, и голос предательски срывается, становится тонким и беззащитным.

В ушах снова стоит гулкий звук собственного падения на пол в кабинете начальника, а плечи помнят мерзкую тяжесть его рук.

— Николай Иванович предложил стать его любовницей в обмен на повышение. Я отказалась, назвала его старым боровом. Он сказал, чтобы я вымаливала прощение, а я сказала «увольняйте». И вот я здесь. Без работы. И хозяйка звонила, поднимает арендную плату. Кажется, весь мир ополчился против меня, выставляя счет за мои принципы, за которые, оказывается, нужно платить такую непомерную цену.