Книга После развода не нужно возвращать, страница 39 – Катя Лебедева

Я закрываю глаза. Передо мной снова встает ее упрямая, прекрасная, непокоренная мордашка.

«Я к тебе не вернусь, ты понял? Никогда!»

Эти слова горят как зарево перед глазами.

— Я и без тебя все это прекрасно понимаю, — шепчу, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной, гася последние всполохи ярости. — Каждое ее слово, каждый взгляд, полный холодного презрения... Она не просто злится. Она ненавидит меня. И, если честно, я уже начинаю понимать, что она имеет на это полное право.

После моих слов наступает пауза. Артем допивает свой стакан и ставит его на стойку.

— Тогда чего ты ждешь от меня, друг? Говори.

Я смотрю на него, и не знаю, что сказать. В голове пусто.

— Я не знаю, Артем, — честно признаюсь, сдаваясь. Голос становится тихим и пустым, как заброшенный, высохший колодец. — Сам черт ногу сломит в этой ситуации. Я не знаю, что делать. Я привык командовать, покупать и продавать, достигать, ломать преграды. А тут... Я просто кусок ненужного, ржавого металлолома, который мешает ей жить своей правильной, выстраданной, спокойной жизнью.

Я провожу рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и пытаясь стереть с себя ощущение полной, унизительной беспомощности. Осколки стула на полу кажутся идеальной, горькой метафорой моего нынешнего состояния: дорогой, но бессмысленно разбитый хлам, ни на что не годный.

— Просто... Побудь тут. Ничего не делай. Ничего не предлагай. Мне нужна... Мне нужна просто... Человеческая поддержка. И молчание. Просто помолчи со мной. Вот и все.

Артем кивает, без лишних слов наполняя наши стаканы снова. Он пододвигает мой ко мне и снова прислоняется к стойке, уставившись в темное, бездушное окно на бесчисленные огниночного города, что раскинулся внизу.

Мы молча пьем. Тишина в комнате теперь другая. В ней уже нет той невыносимой, одинокой ярости, что разрывала грудь. В ней есть лишь горькое, холодное и окончательное осознание той простой и страшной истины, что мой друг прав.

Путь назад, если он вообще существует, будет в тысячу раз сложнее, длиннее и мучительнее, чем я себе представлял в своих самых смелых, или скорее, самых наивных и самонадеянных фантазиях.

Ева

Три дня. Именно столько песка утекло в песочных часах моей жизни с того рокового момента, как Глеб бросил мне свой ультиматум и вышел за дверь, оставив за собой звенящую, раненую тишину.

Я сижу на кухне, уставившись в белую, бездушную стену, и бессмысленно вожу пальцем по липкой, холодной поверхности стола. Вокруг невыносимо сладкий, удушающий запах свежих роз. Огромный, шипастый букет, присланный с курьером сегодня стоит на подоконнике, как яркое, ядовитое пятно в этом унылом, сером интерьере.

Рядом, как насмешка, стоит строгая сумка-холодильник от элитного ресторана с изысканным ужином, до которого я даже не прикасаюсь, чтобы разогреть, будто он отравлен.

Из спальни доносится тихое, счастливое щебетание Алисы. Она разговаривает с Глебом по видеосвязи. Его низкий, бархатный голос из телефона едва слышен, будто доносится из другого измерения, но я ловлю каждое слово, и каждый раз внутри все сжимается в тугой, болезненный комок, мешающий дышать.

— Нет, папа, сегодня мама не плакала, — вдруг четко и звонко выдает дочка. — Но она опять не ест твою еду.

Я закрываю глаза, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. Предательница. Моя маленькая, счастливая, ничего не подозревающая предательница, которая уже успела всем своим существом привязаться к этому внезапно свалившемуся с неба папе, к его дорогим подаркам, к его вниманию.