Книга После развода не нужно возвращать, страница 62 – Катя Лебедева

Это нельзя стереть.

Это нельзя исправить новым началом.

Эти шрамы останутся навсегда. Они стали частью меня, частью той женщины, которой я являюсь сейчас. И эта женщина научилась выживать. Научилась жить без него. И эта независимость, добытая такой ценой, стала моим щитом.

Смотрю на него и делаю глубокий вдох, чувствуя, как дыхание перехватывает, невидимой рукой сжимая горло.

— Нет, Глеб. Я не готова начинать все заново.

Глеб

Я заканчиваю разбирать почту, развалившись в кресле у камина, когда звонок домофона нарушает вечернюю тишину пентхауса. Подхожу к двери и вижу на табло Матвея. Впускаю его, откидываю планшет в сторону и иду к мини-бару, чувствуя легкое напряжение, напоминание о не до конца заживших ребрах, и не только о них.

Эта боль стала частью меня, вечным укором.

Он входит. Смотрит на меня оценивающе, его взгляд скользит по просторной гостиной с панорамными окнами, будто ища здесь следы другой женщины, которых нет.

— Привет, — бросаю, наливая в два бокала. — Как дела?

— Жив, — коротко отвечает, принимая бокал. Он не пьет, просто держит, и я понимаю, что это не дружеский визит. Это что-то вроде суда, и я подсудимый.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные метром полированного паркета и шестью годами молчания. Мы оба напряжены, оба взволнованы. Но начать разговор должен он.

— Ты хотел о чем-то поговорить? — решаюсь все же прервать это тягостное молчание спустя несколько минут. — Или просто в гости зашел?

Матвей отставляет бокал на стойку, и становится еще суровее.

— Поговорить. У меня всего один вопрос. Скажи честно, — он смотрит мне прямо в глаза, как мужчина, готовый защищать то, что ему дорого. — Насколько у тебя все серьезно? К маме.

Ставлю свой бокал рядом с его. Звук получается тише, но весомее. Я знаю, что должен сказать правду, какую бы горькую она ни была. Вопрос в том, услышит ли он ее, и как к ней отнесется.

— Серьезнее некуда, Матвей. Я не играю. Я вернулся, чтобы остаться. Навсегда.

Он медленно кивает, переваривая мои слова. Я вижу, как он борется сам с собой, пытаясь сопоставить мои слова с тем образом, который сложился у него за эти годы.

— Хорошо. Тогда слушай меня внимательно, — начинает говорить, как истинный защитник. — Я видел, как она плакала все эти годы. Я видел, как она недоедала, чтобы хватило на меня, а потом и на Алису. Как она ломалась и снова вставала. Без тебя. Если ты снова… если ты снова предашь, или хоть взглядом обидишь… — сын делает шаг ко мне, и его глаза горят праведным гневом. — Ты очень сильно об этом пожалеешь.

Его взгляд меня пугает. И нет, не угроза в них пугает, а та бездна боли, что стоит за ними. Боль моей жены, которую я не видел, и моего сына, который виделвсе. Я чувствую себя ничтожным, жалким существом, которое причинило столько страданий самым близким людям.

— Этого не будет, — говорю честно, потому что надеюсь сам на это. — Никогда. Я скорее сам сдохну, чем снова причиню ей боль.

Мы смотрим друг на друга, два самца, разделенные пропастью, которую я же и вырыл. И в этой тишине рождается другой вопрос, тот, что гложет меня с того дня в переговорной. Вопрос, на который я боюсь услышать ответ.

— А ты? — спрашиваю спокойно. — Почему ты ничего мне не сказал? Об Алисе. Мы ведь виделись. Пусть редко, мельком, но ты мог бы… сказать.