Книга После развода не нужно возвращать, страница 68 – Катя Лебедева

Ева

Зал гулко шумит, наполненный торжественным гомоном, запахом духов и дорогих парфюмов, смешанным с легкой пылью, поднятой сотнями ног.

Я сижу на жестком бархатном кресле, вжавшись в спинку, и крепко держу за руку Глеба, будто она единственный якорь в этом море счастья и щемящей ностальгии. Он успокаивающе водит по моим костяшкам, по тонкой коже, чувствующей каждое прикосновение, своим большим пальцем.

Этот простой, давно ставший естественным жест, до сих пор вызывает во мне волну покоя, которая гасит внутреннюю дрожь, напоминая, что все бури остались далеко позади, отшумели, подарив нам это хрупкое, выстраданное счастье.

Матвей с женой и сыном ждут нас на порожках дворца, потому что их рейс задержали, и сюрприз старшего брата на выпуск сестренки сорвался. Но все равно, главное, что в принципе приехал. И ему тоже с женой повезло, я от Оли в восторге. Любит его, хранит домашний уют и живет за ним, как за каменной стеной.

Сцена ярко освещена ослепительными прожекторами, и на ней один за другим появляются молодые, сияющие лица. Юноши в строгих, чуть мешковатых костюмах, девушки в элегантных платьях, похожие на стайку порхающих, не знающих завтрашнего дня бабочек.

Но мой взгляд, преодолевая это пестрое, шумящее марево, выхватывает только одно-единственное лицо. Алиса. Наша дочка. Сегодня она получает диплом с отличием по специальности «Архитектура».

Сердце сжимается от щемящей, почти болезненной боли и гордости, когда я вижу, как она стоит чуть в стороне, ожидая своей очереди, и что-то тихо, доверчиво говорит своему молодому человеку, Артему. Он наклоняется к ней, улыбаясь, и поправляет ее прическу.

Этот жест такой бережный, такой заботливый, что по спине бегут мурашки. Господи, она уже не ребенок, не та маленькая девочка, что звала Глеба «папой» в переговорной, она взрослая, красивая женщина, у которой есть своя жизнь, своя любовь, свое будущее, и наша роль в нем теперь иная, отдаленная, и от этой мысли становится одновременно радостно и невыносимо грустно.

- Смотри, — тихо, с трудом выдавливаю я, поворачиваясь к Глебу.

Он и без того не сводит с них глаз, его распирает изнутри от гордости и отеческой тревоги, которую я научилась в нем узнавать за эти семнадцать лет.

- Я смотрю, — так же тихо, отвечает мне,слегка сжимая мои пальцы. — Не могу поверить, что это та самая девочка, которую я когда-то кружил в переговорной, пока у нее от восторга горели щеки.

- И которая чуть не стоила тебе многомиллионного контракта, — добавляю с улыбкой, в которой смешались старая, давно перегоревшая боль и нынешняя, светлая нежность.

Глеб фыркает, и его глаза смеются, разглаживая морщинки у висков.

- Лучшее вложение в моей жизни. Хоть мистер Эдвардс тогда со мной и не согласился.

Мы замолкаем, затаив дыхание, когда наконец оглашают имя Алисы, и оно, звучное и родное, разносится под сводами зала, заставляя сердце екнусть. Она поднимается на сцену, не суетится, не ищет нас глазами в этом море лиц. Она просто принимает диплом, пожимает руку декану и мягко, сдержанно улыбается залу.

В ней столько естественного, врожденного достоинства, столько тихой силы, которую она, как губка, впитала из наших непростых, но преодоленных испытаний, что предательские слезы наворачиваются на глаза. Я быстро смахиваю их кончиками пальцев, чтобы Глеб не увидел, не почувствовал моего внезапного смятения.