Книга Измена. Осколки нас, страница 32 – Татьяна Тэя

Абсолютнейший беспорядок.

Раньше я Милку не ревновал. Вообще никого не ревновал в своей жизни. Ощущения странные: неприятные, жгучие, болезненные. Они мне не нравятся, но и прекратить их чувствовать я тоже не могу.

Дверь в подъезд давно не закрывается. Так что я стремительно и резко врываюсь в дом. Взбегаю на второй этаж и звоню в дверь: настойчиво так звоню, со злостью. Сначала за ней тишина, потом раздаются осторожные шаги, замирающие по ту сторону порога.

Мила…

В глазок разглядывает, не иначе.

Внутри поднимается ещё большая волна злости, когда думаю, почему так долго сюда шла? Не могла оторваться от своего любовника?

Только открой. Я мигом голову откручу. Обоим!

— Кто там? — раздаётся приглушённый дрожащий голос.

Разглядеть не может, наверно. За моей спиной мигает тусклая лампочка, свет от которой я загораживаю своей спиной.

— Кто там? — повторяет настойчиво.

Усмехаюсь и выдаю:

— Свои.

Секундное замешательство, следом:

— Глеб?

— А у тебя ещё кто-то «свой» имеется?

Молчание.

— Мила?

— Зачем ты приехал?

— Открывай. Или так и будем через дверь общаться?

Она мнётся, и я понимаю, почему. Боится.

Правильно. Пусть боится. Намерение открутить им двоим руки не пропало.

Наконец, язычок замка тихо щёлкает, дверь приоткрывается. Стремительно врываюсь в прихожую. Со словами: — Где он? — прохожу вглубь квартиры.

Домашние тапочки Милы звучно шлёпают об линолеум, когда она спешит следом.

— Кто он?

Разворачиваюсь, натыкаюсь на её встревоженное лицо.

— Он, — повторяю, наклоняясь к жене, и она невольно отшатывается. —Крокодил твой.

— Гена?

Надо же, сразу поняла, о ком речь.

— Гена-Гена.

— Гена дома.

— И где же дом этого Гены?

— Двумя этажами выше.

Вот оно что. Становится понятнее, почему парень не вышел из подъезда. Меня немного отпускает, однако уточняю:

— И давно он двумя этажами выше ушёл?

— Давно, — растерянно выдаёт Мила, но, постепенно приходя в себя, распрямляет плечи. Первый шок прошёл. К атаке готовится. — А как ты тут оказался? — наконец, начинает задавать правильные вопросы.

— Приехал.

— Как приехал?

— Как? Да на машине. Где Сашка? — переключаю тему.

— Спит.

Не разуваясь прохожу в комнату, быстро осматриваюсь. Годы идут, в квартире ничего не меняется: старая стенка советско-польского дизайна, плотные шторы на окнах, пейзаж с оленями на стене. Только цветы мамы-Риты исчезли. Она их раздарила подружкам, прежде чем в Анапу уехать.

Кидаю взгляд на диван, разложенный на одну половину. Не похоже, чтобы на нём происходило что-то противозаконное, типа адюльтера.

Мила недовольно спешит следом.

— Глеб, так нельзя, без предупреждения, — шипит в спину.

— Ага, а ты хотела бы, чтоб я тебя предупредил, и было время смотаться в другое место?

Молчит.

— Что? В точку?

— Да куда мне ехать-то? — вздыхает. — К родителям в Анапу разве что.

— Не стоит их вовлекать в наши недоразумения.

Своим я ничего не говорил и, надеюсь, Мила тоже родных не посвящала. Она любит отца с матерью, но не особо с ними откровенна. Они у неё люди иной формации. Давно замечал, если поделиться с ними планами или идеей, они всегда ищут аргументы против. И находят сотни поводов «почему нет», вместо того, чтобы искать способы «как» и «почему да».

— Не стоит, — соглашается, но быстро добавляет: — Пока не стоит.

Мы смотрим друг на друга. Глаза Милы блестят, будто она собирается заплакать. Неужели моё появление так её расстроило, или это из-за переутомления? День-то у них вон какой активный был.