Книга Ночной зверёк, страница 107 – Дария Беляева

— Давайте убьем эту сумасшедшую суку побыстрее!

Или:

— Может просто отрежем ее башку?

Да, судя по этим репликам, не очень ему было с ней. Или очень, потому что, по крайней мере сейчас, он смотрел на нее голодным взглядом влюбленного человека.

Словом, по Мелькарту всегда было сложно сказать. Царица по-девичьи помахала всем ручкой, устроилась поудобнее, Мелькарта она заставила сесть у своих ног, а Адрамаут и Мескете остались стоять.

Мелькарт, судя по всему, заметил Аштара, он издал звук, который больше всего напоминал собачий лай. Или, если сказать точнее, лай очень поддатой собаки. Аштар козырнул ему, глаза у него загорелись. Аштар любил, когда кто-то из его друзей смотрел, как он дерется.

Салепту склонила голову, спросила:

— Мы можем начинать?

Царица, нежно улыбнувшись, кивнула. И они начали. Они кинулись друг к другу, и движения их были смазанными, такими быстрыми, что глаз едва в силах их уловить. Амти любила Аштара в бою, он будто отпускал что-то, вечно удерживаемое в клетке. Он действительно становился тварью, в нем было ничего человеческого, ничего разумного. Он был чистой силой и чистой яростью. Был зверем. Аштар бил, не сдерживаясь, казалось, он совершенно ни о чем не думал. Часто он пропускал удары, иногда довольно серьезные. Конец боя он встречал, покрытый собственной кровью и кровью своего врага. Адрамаут пару раз едва успевал оказать ему нужную помощь. В отличии от большинства участников, Аштар дрался слишком часто, рухнув в азарт арены, как в героиновую зависимость. Казалось, ни от чего он не получал такого удовольствия, как от боя. Может быть, еще от грейпфрутовой водки.

Аштар дрался с животной радостью и животной яростью. Его нынешний противник, Рифат, дрался совершенно по-другому. Движения у него были точные, плавные. Он будто танцевал какой-то удивительный танец, легко обходя удары. Иногда он делал точные, почти художественные выпады.

Для него всепроисходящее было искусством, в этом искусстве он был хорош. Аштар с его дикой, звериной яростью был, на этот раз, тем, на кого охотятся. На него охотился человек, сохранивший свой человеческий разум и использовавший его для того, чтобы убивать продуктивнее.

Амти прижала руку ко рту, а Эли вцепилась ей в плечо, когда кинжал вонзился в плечо Аштара. Амти и Эли одновременно запищали, а сам Аштар, казалось, не обращал на это внимания. Аштар не чувствовал боли, не боялся крови, раны его не останавливали.

Они дрались долго, не всегда Амти успевала следить за ходом боя, слишком уж были их движения быстры. В конце концов, Амти перестала понимать, что происходит, весь этот танец стал для нее слишком стремительным.

А потом все остановилось, потому что остановился Аштар. Он вдруг замер, взгляд его приобрел странную, ласковую, почти просветленную осмысленность. Он улыбнулся, показав розовые от крови зубы, сплюнул кровь.

В его живот был погружен кинжал Рифата. Наверное, отстраненно подумала Амти, его кинжал вошел туда, где находится печень. Эли закричала, а Амти была ошеломлена и не очень поняла, что чувствует, и побоялась, что не чувствует ничего. Все, что она могла — смотреть. И она смотрела. Аштар подался к Рифату, как будто собирался упасть. Рифат безмятежно улыбался, как художник, закончивший трудную картину. Аштар коснулся окровавленной рукой его щеки, пачкая, будто отмечая. А потом, навалившись на него, чтобы не упасть, поцеловал его — долго и страстно. Опьянения от победы и поцелуя со вкусом крови было достаточно, чтобы Рифат потерял концентрацию.