Книга Ночной зверёк, страница 48 – Дария Беляева

Царица шла вперед, и Амти вдруг поняла — скоро ее заметят. Она прижалась к зеркалу сильнее, умоляя высшие силы, своего далекогопапу, давно покинувшую ее маму, Адрамаута и Мескете, да кого угодно, забрать ее отсюда. Царица была уже за пару метров от нее, и Амти показалось, что она посмотрела на нее, но из-за вуали сказать было сложно. Амти попрощалась с жизнью, и в этот момент зеркало снова стало податливым, как вода, и Амти провалилась в него. Дышать в обычном мире враз стало тяжело и больно, будто отравленный кровью воздух Двора подходил ей лучше.

Когда Амти открыла глаза, она увидела обеспокоенное лицо Адрамаута. Один его глаз был знакомый и красный, а вот другой сменил цвет. Теперь радужница Адрамаута была бледно-серой. В его глазнице было глазное яблоко Наара, Амти узнала эту зимнюю серость. Выглядело так, будто Адрамаут надел цветные линзы.

Амти почувствовала себя в невесомости, а потом поняла — Адрамаут несет ее на руках.

— Пойдем, малыш. Нам нужно убираться как можно быстрее, пока сюда не приехали Псы. Мы еле вытащили тебя. Попасть обратно тяжелее, чем попасть туда, так что больше никуда не проваливайся.

— Они все… — пробормотала Амти. — Весь мир хотят…весь мир! Они все!

А потом Амти уткнулась носом в плечо Адрамаута и ощутила как остро ткань его куртки пахнет кровью. Все потеряло вдруг свое значение, и Амти почувствовала себя так спокойно, а еще очень-очень пусто.

Амти снилось, будто она — Адрамаут. Амти понимала, что это сон и не понимала одновременно. Или даже так: все происходящее было и не было сном. Амти снился Двор.

Адрамауту было позволено в постели Царицы практически все. Он мог причинять ей боль, мог резать ее, он тянул ее за волосы, покорную и податливую, а она только смеялась, и смех ее оставался холодным. В постели она, как последняя шлюха, позволяла делать с собой все, и Адрамаут наслаждался этим, наслаждался ее кровью, ее плотью, ее болью. Иногда к тому времени, как она выбивалась из сил, на ней не оставалось ни одного живого места. Однажды Адрамаут снимал с нее кожу, полосу за полосой.

Ей это нравилось. Адрамаут мог делать в постели Царицы все, что хотел, кроме одного. Он не мог прикасаться к Мескете. Пока Царица ласкала ее, Мескете никогда не стонала, только облизывалась голодно и дико. Иногда, когда Мескете теряла над собой контроль, она заставляла Царицу кричать вовсе не от удовольствия. И Царице это нравилось.

Еще иногда они менялись ролями, и это Царица истязала Адрамаута, а Мескете смотрела и по ее лицу ничего нельзя было прочесть. Когда Царица стегала кнутом Мескете, Адрамаут целовал совсем не ту женщину, которую хотел бы целовать в этот момент.

Адрамаут и Мескете, служившие Царице вместе, согревая ее постель и услаждая ее взор пытками, никогда не расставались и никогда не принадлежали друг другу.

Однажды они лежали в постели, обессиленные после любовных игр. Адрамаут ел сырое мясо, вгрызаясь в него, как зверь. Он и был зверем, и вовсе не был похож на того Адрамаута, которого Амти знала.

Царица встала с постели, не надев на себя ничего, кроме сытой, удовлетворенной улыбки. Ее бледная кожа была покрыта кровоподтеками, на которые Адрамаут смотрел со звериной жадностью и удовольствием. Мескете спала, утомленная и спокойная, как ребенок. Неожиданным будто удар было желание ее приласкать. Здесь, во Дворе, Адрамаут думал, что разучился испытывать нечто подобное.