Книга Ловец акул, страница 139 – Дария Беляева

Но что именно, я никогда не узнал. Нельзя ж говорить, а то не сбудется, это такая примета.

Праздники мы провели нереально славно. Гуляли по заснеженному лесу, пиздюхали за три километра в магаз пешкодралом, а вечером валялись на протопленном полу и пожирали добытое, целовались, трахались, болтали без конца. А еще ставились, ставились, ставились. Обычно к вечеру, и весь день, хоть я и старался об этом не думать, я ждал именно этого момента.

Ну, то есть как ставились? Я ставился по вене, а Зоя всегда только нюхала, я настаивал. Для здоровья полезнее.

Мы вместе рылись в хозяйских вещах, представляя, что это за люди. Читали их книжки, ели из их посуды, рассматривали их фотографии, наслаждаясь тем, что они никогда о нас не узнают.

В гараже я отрыл удочки и всякую другую хрень для рыбалки.

— Пошли на озеро, я тебя научу подледной рыбалке. А то все летит в пизду, может, и нам с тобой еще подножным кормом придется питаться.

Зоя засмеялась.

— Но рыба не подножный корм,если ты не ходишь по воде!

— Только попробуй пошутить про религию!

— Но шутка прям напрашивается!

— Нет!

Морозец был трескучий, как в стишках, хороший, ладный русский холодок. Щеки у Зои раскраснелись, и оттого, что вчера мы целовались на ветру, губы у нас у обоих обветрились и облезали.

Научил я ее, надо сказать, хреново, но лунку мы провинтили.

— Мой брат это все умеет лучше, — сказал я. — Но со мной веселее.

— И можно провалиться под лед! Ура!

— Не прыгай, а то реально ебнемся! Тшшш, сядь аккуратненько.

Никого мы не поймали, но долго играли в чукч. А вечером поднялась страшная метель, мы ели успели добраться домой и долго отмокали в ванне. Уже потом, когда я лежал на теплом полу, а Зоя, взмокшая и усталая, сидела на мне верхом, и за окном завывал такой силы ветер, что стекло дребезжало, я вдруг спросил снова:

— Познакомишь меня с мамой и папой?

Атас вопрос, конечно, учитывая, что я все еще был в ней. Она еще непроизвольно двигала бедрами, глаза ее были закрыты. Ветер швырял в окно комочки снега, извивался, завывал, а нам было тепло и так хорошо.

Зоя сказала:

— Ну, ладненько. Только веди себя прилично, хорошо? А то вдруг мама решит, что ты мне не пара.

— И что тогда?

— И я расстроюсь. А пока мама тебя не видела, то я как бы могу сделать вид, что все в порядке.

— То есть, ты меня стыдишься?

— Нет! Глупости какие! Просто она кандидат наук, и все такое.

— А я кандидат в тюрьму.

— Ну, да, если так просто говорить.

Она улеглась на меня сверху, приложила ухо к моей груди.

— Оттого, что ты такой дрыщ, кажется, что сердце у тебя очень громкое. Бух! Бух! Бух!

Она вдруг глянула на меня очень серьезно:

— Постараемся постараться.

Я засмеялся.

— Постараемся постараться, ну ты даешь!

— Выдадим тебя за филолога.

Как меня колотило перед самим мероприятием, а сколько книжек я читал, чтоб впечатлить Зоину мать. Читал везде, даже в клубном сортире, под мигающим, болезненно-желтым светом, в окружении обжимающихся парочек и блюющих торчков.

Это были всякие разные книжки про искусство, интересные и не очень. Как оказалось, стать образованным человеком таким образом нельзя, я запоминал из книжки, ну, кое-что, любопытные факты, скорее, чем какую-нибудь цельную историю, например, бытования кабинетнойбронзы.

Антоша Герыч сказал, что я вообще зря все это затеял, и надо быть собой, но я подумал, что он стебется и ему не поверил.