Книга Ловец акул, страница 148 – Дария Беляева

Почему крест? Ну, русский был человек Антон Завьялов безотносительно его религиозных убеждений. И красиво. Красивее, чем камень бездушный.

Год рождения на этом кресте был выбит страшный — 1967. Я еще не представлял себе мертвецов с этим годом рождения, а с тех пор стал их замечать, то были мертвые моего поколения, принесшие весть о том, что и я по-настоящему умру. Тут вам не понарошку. Антоша Герыч, а старше меня он был всего на год, вдруг для меня мгновенно постарел. В голове не укладывалось, как можно положить в гроб человека младше сорока.

А вот так. А Ленчика и иже с ним, по-моему, что, в коробке от холодильника хоронили? Гроб в этом плане абсолютно демократическая штука.

Уж как я отстоял похороны, понятия не имею, мне было плохо и тошнотно, я не спал, ставился только чтобы кумары снять. Меня колотило, и я думал, какая, бля, охуенная шуточка с твоей стороны, Антоша Герыч, откинуться так паскудно.

Я его почти ненавидел.

Только когда гроб уехал, я понял, как я его любил, как привязался к нему, и сколько Антоша Герыч, в конце концов, для меня сделал. А даже если просто был рядом, что этого мало что ли?

Какая была боль, выворачивала изнутри, и мне хотелось ползать и молить Бога, чтобы мне никогда больше не пришлось испытать ничего подобного.

Подумал, что прикольно было бы броситься в огонь тоже и умереть. Там же такая температура, наверное, будет быстро. И тогда,уже гарантировано, не придется больше никого провожать. Но сама печь могла располагаться даже в другом здании, никто на самом деле не сжигает покойников прям сразу.

Какая ж невыносимая боль. Она и сейчас такая, если только к ней прислушаться.

Я думаю, когда умирает близкий, Бог поселяет в душе человека осу. Ну, короче, тварь типа осы, не обязательно прям ее, родимую. Оса эта, она жужжит и жалит, и делает это всегда, и, если прислушаться, можно услышать ее и почувствовать всякий раз, она никуда не исчезает. Просто человек привыкает ко всему, и он не замечает ее, и прячет от себя самого. Можно иметь внутри целый улей.

Зоя стояла белая, как мел, один раз даже в обморок упала. Инна жевала жвачку. Мы едва заставили ее надеть черное платье. Черное платье у Инны было одно и совсем короткое. Осталось с похорон ее бабушки, Инне было тринадцать, когда она надевала его в последний раз. Маленькое, бля, черное платье. Классика.

— Жарковато, — сказала она, когда гроб поехал в транзитное помещение и зазвучал похоронный марш, заезженная, скучная пластинка. Жалко, подумал я, что не спросил, можно ли свою музыку за отдельную плату поставить. Антоша бы заценил "Аквариум", ну или хотя бы "Наутилусов".

Инна скучала, она словно не понимала, какого хера Антоша устроил весь этот концерт.

В отличие от Антоши Герыча, у Инны родители были. Мне даже удалось с ними связаться. Они сказали, что у Инны шиза, уж не знаю, диагноз это или их личное мнение. Еще сказали, что заберут ее к себе на некоторое время. Без восторга, но все-таки они эти волшебные слова произнесли.

Потом она, правда, в дурку попала. Оказалось, не исцеляет родительская любовь. И такое бывает.

Но этом потом было, что она в дурку попала. А тогда Инна прошептала:

— Может, и не стоило его сжигать, как он будет на поминках теперь сидеть?

— А никак, — сказал я.

— Да, — ответила Инна. — Скучно это ему вообще.