Книга Ловец акул, страница 156 – Дария Беляева

— Я люблю тебя, Зоя. Я переломался. Видишь, какой я хуевый? А? Похож на ракового больного?

Губы у нее были теплые и податливые, и в тот момент я был счастлив, и оказалось, что еще шпарит мозг, еще умеет радоваться и веселиться, и все, что я пережил, стало ценным.

Зоя посмотрела на меня, глаза у нее были круглые и адски, просто адски печальные.

— Вася, — сказала она после паузы. — Я пришла за героином.

Я почесался.

— А, — сказал. — Ну.

Зоя улыбнулась, показала красивые, ровненькие зубки.

— Но все по-прежнему, так?

А почему нет-то?

Чего, уже представляете двоих тощих, как щепки, торчков, тихонько ненавидящих друг друга за все, что было? Не, пиздеть не буду, больше у нас никогда не было хорошо. Не завезли "хорошо", а завезли "так себе".

Но мы с Зоей никогда, честное слово, не ненавидели друг друга, не дрались даже по кумарам, не кидались проклятиями. Она меня не винила, а я не винил ее, просто, ну, вот уж так сложилась жизнь у нас. Мы всегда заботились друг о друге, насколько это было возможно.

Жизнь превратилась в бесконечную череду мучительных кумаров и героиновых марафонов. Зоя боялась, и страх этот возвращался к ней, как только очередная доза переставала действовать. Тогда она говорила:

— Я больше не могу.

И вот мы пытались больше этого не делать. Потом обязательно срывались. В одиночестве перенести ломку гораздо, гораздо легче, хотя казалось бы. Собственно, до ломки мы чаще всего и не добирались.

Каждый раз был последним, но, на самом деле, мы никогда не заканчивали.

Иногда Зоя отправлялась к родителям, чтобы доказать — она не в употреблении. Зоя показывала им чистые, необколотые руки, и они, по-своему очень тупые люди, ей верили. Зоя вообще никогда не кололась, ни единого разу.

— Я зачем-то сказала им, — как-то протянула она. — Что я кололась, но все уже зажило. Что я пытаюсь бросить сама, но не могу, и что меня тя-я-янет. Что я не хочу больше колоться. Не знаю, зачем. Такая была бессмысленная ложь, а теперь я поняла. Это чтобы их потом обманывать. Очень мудро с моей стороны.

Про рехаб Зоя рассказывала мало, не потому, что там было плохо, а потому, что в рехабе Зоя поняла, что не существует волшебной больнички для решения всех проблем. Ломку ей сняли, она, в основном, ее проспала, откололи витаминчиками и еще Бог знает, чем, провели ей все возможные процедуры, включая массаж, но за неделю до выписки Зоя уже знала, что первым делом она поедет ко мне за героином.

Так что санаторий, где мозги ебут, никак ей не помог.

— И дело вообще не в ломке, — плакала она. — Дело в другом, во мне, во мне, во мне!

Она вообще часто плакала, когда не ходила унюханная. Почти всегда. И я сидел с ней, прислушиваясь к начинающимся кумарам, и гладил ее по голове. Я знал, что не выгорит, но она говорила:

— Большеникогда!

Только если бы правда больше никогда, и все дела, то Зоя ушла бы от меня и не возвратилась бы больше. Ну вот так и жили. Мне было так ее жалко, она не хотела умирать и изо всех сил старалась повернуть назад. Пару раз я даже выгонял ее из дома, но она все равно возвращалась, плакала у меня под дверью, подпрыгивая и потирая друг о друга ноги, словно хотела ссать:

— Васенька, мне плохо!

И я знал, насколько именно ей плохо, и я открывал ей дверь и пускал ее в свой дом и сам готовил для нее дорожку. Потом — вспышка прекрасного счастья, мы вдвоем и героин, и больше ничего не надо. Потом снова слезы и расцарапанные руки. Эту привычку Зоя приобрела в рехабе, когда думала о героине, она всякий раз расчесывала запястье до крови.