Книга Ловец акул, страница 25 – Дария Беляева

— Ну, ну, — говорил я. — Это салют только, ты чего! Не взрывают нигде! Послушай меня! Ты меня слышишь? Это Вася!

Но слышал он что-то там свое, что привез нам из далекой страны вместе с материной дубленкой, моей зажигалкой и магнитофоном, который все равно уже давно сломался.

Проснулся я рано, в своей комнате и прямо на полу. Уж не знаю, как я там оказался. Юречке вот, несмотря на перенесенные волнения, удалось добраться до кровати. Над Юречкиной головой висела фотография: он и его лучший друг, оба в смешных панамках и с калашами, улыбаются на фоне ровного моря песка. Перед ними огромные, неподъемные рюкзаки. У Юречки еще естьдве руки, у его друга еще есть голова, и все, в общем-то, хорошо.

Никогда не понимал, зачем Юречке эта фотка в изголовье. Сделана она была что ли за день до того, как им с другом обоим крупно не повезло подорваться на мине (и это большой вопрос, кому не повезло крупнее).

За окном подсыпал снег, я некоторое время просто следил за тем, как путешествуют вниз белые комочки, туда-сюда, сюда-туда — очень увлекательно. Голова раскалывалась, во рту пересохло, но энтузиазма было хоть отбавляй.

Я подумал: и правда, надо ехать в Москву. Я почти не спал, оттого, может быть, казалось, что идея — просто огонь. Только стоило подумать, где достать бабла.

Вот так вот, я не мог встать, мне казалось, что если я вообще пошевелюсь, то выблюю весь скудный остаток своей жалкой жизни, но голова работала вовсю.

Решение пришло быстро. Я долго глядел в окно, казалось, там до самого горизонта, до бесконечности все в этой белой хуете, и идти некуда, но мысленно я свою дорогу уже проложил до самой Москвы, а оттуда — прямиком до рая.

Я погладил себя по голове и прошептал:

— Тихо. Все хорошо, ты справишься. Давай-ка немного поработаем, мужик, а? Как тебе такое?

Я с собой заговорился, а не надо было. Очень мне не хотелось, чтобы Юречка проснулся и начал мне предъявы кидать. Я осторожно поднялся, неустойчивый, как нынешнее время, пошатался, посопротивлялся рвотным позывам, проверил мамочку. Она все так же, похрапывая, лежала на диване, только перевернулась на другой бок.

Я попил ржавой водички из-под крана, покидал в спортивную сумку кое-какие вещи, чисто на первое время, перебиться. Много я тащить не хотел — еще же порошки ебучие. Я отнес сумку в коридор, напихал туда порошков — доверху, и еще две коробки перевязал скотчем. Это чтоб быстренько денюжку выручить, подумал я, раз — и все мамке с Юречкой, чтоб покушали.

Потом я пошел к югославскому серванту, с таким трудом приведенному в порядок дядей Толей. Этот инвалид поблескивал в темноте новеньким стеклом, одна ножка у него была отчетливо короче другой. Я оглянулся на мамочку, она спала себе и меня не замечала. Тогда я аккуратненько, стараясь избегать всяких там ненужных скрипов, открыл один из ящиков серванта, вытащил шкатулку.

Украшений у мамки скопилось немного, но на первое время мне должно было хватить, апотом я все верну, в этом я все больше уверялся, и даже больше верну, с процентами!

В шкатулке поблескивали обручальные кольца, мамино и папино, еще бабкино кольцо с рубином, по виду страшно дорогое, три порванных цепочки трех поколений Юдиных и золотая брошь, которую мама купила себе на сорокалетие. А говорят, нельзя в этот год дорогих подарков, а то несчастье или смерть даже.