Книга Ловец акул, страница 276 – Дария Беляева

Но меня бы и это успокоило, честно, только бы она меня по голове погладила.

Ну да, а думал я, вообще-то, о том, как мамочка с Юречкой воспримут мерин мой новый, как они будут на меня смотреть, какими глазами, что я им скажу про то, чем занимаюсь-то по жизни. Ну, я, конечно, скажу, что бизнесмен, но они-то там тоже не дураки. Какой из меня коммерс? Я же идиот клинический.

В общем, кончилось все тем, что пошел я в три часа ночи жарить блины. Это вкусно, достижение русской кулинарной мысли, и все такое. Когда я маленький был, то, уминая блины, представлял себя почему-то сытым котом, наворовавшим себе сочащейся маслом, сладкой вкуснятины.

Однажды попросил маму научить меня готовить блины. Я сказал:

— Ты умрешь, и я останусь без еды, так что я сам хочу уметь все.

И она, вместо того, чтобы мне врезать или наорать, вдруг сказала:

— Иди сюда, сейчас покажу.

И вот мама капала тестом на сковородку, и по ней растекалось сначала бледное, а потом и золотистое солнце, и я так этому радовался. Потом попробовал я, бесконечно всему удивляясь.

— В следующий раз сам приготовишь, — сказала мне мать. Но следующего раза так и не случилось.

Кое-что про то, как готовить блины, я вообще-то помнил. И, как и тогда, в детстве, первая пара штук получилась комом, а потом пошли очень даже ничегойные блины.

Зачем-то я все время вспоминал, как она меня учила. Может, я ее, на самом деле, впечатлить хотел.

А, может, и нет. Когда я уже стоял перед зданием аэропорта, глядя на утреннее небо, взрезаемое самолетами, я твердо решил, что впечатлять никого не буду и стараться не стану точно. Хватит уж, расстарался весь.

Перед глазами моими горела красная вывеска "Москва-Шереметьево-2".

Мне так хотелось, чтобы Юречке понравилась Москва, мой любимый на свете город. Он же тут часа два проторчал в аэропорту, на пересадке из Ташкента, но тогда и не представить себе, как ему плохо было.

Вряд ли Юречка тогда заценил Москву-красавицу.

Они, рассеянные, стояли в зале прилета, Юречка разглядывал себя в наполированном тысячами ботинок полу. Он выглядел куда более усталым,чем мама. Наверное, поэтому не среагировал, когда она бросилась ко мне.

— Вася! — сказала она и припечатала мое имя звонким поцелуем к моей щеке.

— Мама! — сказал я, радостный и удивленный, но все-таки ждущий подвоха.

— Как ты, родной мой? — спросила она.

— Я хорошо.

У мамы были по-детски распахнутые глаза, веснушки на носу потемнели, еще несколько зубов попрощались с ее ртом, но, в целом, выглядела она хорошо.

— А ты как? Как долетела?

— Это ты как долетел? Мама так за тебя волнуется!

Раньше за моей мамочкой не замечалось как материнской нежности, так и привычки говорить о себе в третьем лице. Да и не летел я никуда, все наоборот было.

Мама снова поцеловала меня в щеку.

— Я вся исскучалась, Васенька! Совсем нас забыл!

Но я только смотрел на нее недоумением. Она нахмурилась:

— Что?

Тут подошел, наконец, Юречка.

— Она думает, что ты — дядя Вася.

Ну, я-то теперь дядя Вася, конечно, для Светы, во всяком случае, но все равно не тот дядя Вася, который маме нужен.

— Ну, еб твою мать, — сказал я. Мне очень хотелось скрыть смущение, скрыть то, что я, хоть на секунду, а все-таки обрадовался.

— Хуевая она? — спросил я. Юречка пожал плечами.

— Ну, не образец адекватности.

И тут мать запела: