Книга Ловец акул, страница 295 – Дария Беляева

Ну, вот моя мать — нет, но она и во многих других вещах больная баба, и никого никогда не жалела. И то Юречка вот ей вполне милый был, они ж всегда "мы с Тамарой ходим парой".

Мне вдруг стало до слез обидно за маленького меня, за такого комочка из слизи, которого мать уже ужасно за что-то ненавидела. Ну как же так? И у меня такая идея возникла, что Саша комочка из слизи, чем-то похожего на меня, тоже ненавидит. И я что-то рявкнул ей, не помню уже, что, и ушел, хлопнув дверью.

— Вот сука! — сказал я подъездному бомжу.

— Да все они суки! — с готовностью откликнулся он. — Может, бухнем?

Но я не принял его приглашение, потому что мне срочно нужно было вмазаться. Отцы и дети, надо сказать, вот между нами какаядистанция.

И даже Марку Нерону я не мог все рассказать. То есть, теоретически — да, но для этого надо было переться обратно в глушь, а я не чувствовал, что в состоянии.

Дома я целый вечер протискал Горби. Он, видать, понял, что я в раздрае, поэтому стоически терпел. Вот Сашу Горби просто обожал, все время терся о ее ноги, запрыгивал ей на колени. Он, наверное, чувствовал, что она добрая и ласковая, как я чувствовал.

— Приколись, она какая дура? — спросил я.

Потом помолчал.

— Ну, то есть, не дура прям, а хорошая даже, но бесит.

А потом я почему-то ткнулся носом ему в шерсть и почти заплакал.

— Тихо, бля! — сказал я сам себе и в кота. Горби мяукнул.

Это все на меня странно повлияло, я имею в виду. Я думаю из-за того, что мать первым делом всегда верещала, что хотела меня выскрести. Ну и как бы, если б она этого не говорила, то меня бы так не крыло, я это понимал.

А так я с детства знал, что у женщин какая-то своя война, на которой они — убийцы маленьких врагов. Тайная кровяная война.

Я сказал Горби:

— Вот я ее брошу тогда.

Горби глянул на меня, уперся передними лапками мне в грудь, поскребся.

Я заржал:

— Ты мне одуматься говоришь?

И опять захотелось почему-то в кота высморкаться.

На следующее утро я приехал к Лапуле рано, как раз к тому времени, когда она обычно выходила из дома, чтобы успеть на первую пару.

— Ты подумала? — спросил я, взгляд у меня от бессонницы, должно быть, бешеный стал, потому что она погладила меня по голове.

— Нет, пожалуйста, дай мне немного времени. Я еще думаю.

— Ну почему? Почему ты там думаешь? О чем думать?

— О том, оставлять ли мне ребенка, — сказала она.

— Мать у меня тоже думала, — вдруг ответил я. — Про меня. Представляешь?

— Не представляю, — сказала она. — Ты ведь уже существуешь, и я тебя люблю.

Почему-то этого оказалось достаточно, чтобы злость у меня совсем потухла. Я сел на скамейку, и Саша села рядом со мной, положила голову мне на плечо.

— Потерпи немножко, — сказала она. И я стал терпеть.

Каждый день, неважно, сколько у меня там дел, и какие планы на будущее, я к ней приезжал и спрашивал:

— Подумала?

А Саша говорила:

— Нет. Нужно еще подумать. Спасибо, что терпишь.

И я, несолоно хлебавши, отступал, и потом мы говорили совсем о других вещах,но я все думал, что у нее там, в животе, где всегда темно, кровь греет существо, которое еще и увидеть-то, наверное, нельзя.

Вернулся Нерон. Он мне звякнул, сказал:

— Приезжай, попиздеть надо.

Ну, я за милое дело, тем более, мне тоже нужно было ему рассказать все мои метания душевные. За всеми терзаниями своими я и думать забыл о том, что предложил Нерону там, в Глиньково. Карьерные перспективы как-то невыразимо отдалились.