Книга Ловец акул, страница 297 – Дария Беляева

— Людей пачками косить? — спросил Марк со смехом. — Без этого жизнь не мила будет, не сможешь?

— Да, — сказал я честно. — Очень уж нравится.

Нерон смотрел на меня с полминуты, потом улыбнулся.

— Вот эта непосредственная кровоядность мне в тебе всегда нравилась. А чего нельзя? Кто тебе запретит-то?

Я заулыбался, прям почувствовал, как много зубов обнажил.

— Тогда все ведь идеально выходит.

— Вот дрянь, а? Кубинская, вроде. Хочешь?

— Не, меня от них блюет.

— Ну, как знаешь.

Нерон затушил сигару, без жалости ее разломал.

— Не будем пока об этом, — он развел руками, вид у него был совершенно очаровательный, словно он извинялся. — Просто прими к сведению. А у тебя-точто за новость?

— Ну, теперь мне прям поговорить неловко, — сказал я. — Короче, Сашка беременная.

— Поздравляю! Дети — это пиздец счастье. Будет Светке жених или подружка, дело хорошее!

Марк за меня правда обрадовался, совершенно искренне, между прочим, поэтому мне было еще тяжелее выдавить из себя:

— Да она думает, оставлять или нет.

— Это все из-за того, что вы не женаты. Секс без брака потому и грех, что непонятно, куда детей девать.

— Шлюхе это скажи.

— Да не кипятись ты, расскажи лучше, что она там? Что за аргумент у нее?

И я два часа плакался Марку, и так себя накрутил, так разозлился, что подумал: выебу сейчас шлюху, а Саша пусть делает, что хочет, раз она такая сука.

Но, в итоге, я два часа плакался и шлюхе тоже. Ее звали Надия, но я называл ее Надей. Она была изумительно красивой девушкой. Такая хрупкая, высокая, с оленьими, совершенно черными глазами и ямочками на щеках. Какая-то, знаете, невероятно трогательная красота, которую хочется взять в руки и не дышать.

Трахать ее казалось почти кощунственным, и именно поэтому очень хотелось, типа как запретный плод.

И она была очень грустной, может, самой печальной на свете, тоска у нее была такая, что аж меня проняло. Я имею в виду, проститутки часто не особо веселые, было бы чему радоваться, но в ней светилась особенная грусть, какая бывает от заглубленной жизни.

Очень обидно это про жизнь — она одна, и сразу чистовик, новый листочек у Бога, как в школе у учителя, не попросишь.

В общем, Марк Нерон ее отодрал так, что пух и перья летели, а мне на это как-то вдруг тошно стало смотреть. Мы с ней просто полежали рядом, и я спросил:

— Тебе грустно?

Нерон к тому моменту был такой вмазанный, что едва реагировал.

— Грустно? — сказал он. — Дай ей заебись как весело.

Получилось не очень внятно.

Надя не ответила, только улыбнулась мне уголками губ, словно для нее одно то, что спросили, уже было подарком.

Я спросил:

— На кухню хочешь? Кофе попить? Он еще долго в отрубе будет. Ты на ночь?

Она кивнула.

И мы пошли пить кофе на кухню, и я рассказывал ей о Саше, которая будет делать аборт. Надя слушала, глядела на меня своими печальными глазами. Луноликая красавица Востока, бля. Я встал перед ней на колени, заглянул ей в глаза.

— Ну а ты? — спросил я. —У тебя, наверное, родители больные.

Она покачала головой.

— Или братья и сестры?

Долго я гадал и думал даже, может, она как Саша — родилась печальной, раз уж такое бывает.

— Давай еще кофейку ебнем.

Надя кивнула. И вдруг сказала:

— Я не хочу здесь быть.

Произнесено это было быстро, как скороговорка.

— А? — спросил я. И она ответила еще быстрее: